Феликс Давен

Феликс Давен в предисловии к «Философским повестям» отмечал как особо важную способность его творчества подробное изучение бытовых деталей и мелких фактов, начиная от походки, складок галстука, растительности на пальцах и кончая обстановкой убогой квартиры или роскошного особняка.

Бальзак был увлечен теориями Галля и Лафатера и верил, что по строению черепа или чертам лица можно определить душевные свойства, а вместе с тем и социальный характер человека. На основании какого-нибудь едва заметного признака можно сделать важный вывод, подобно тому как Кювье при помощи ископаемого клыка воспроизводил вымершую породу животных. Бальзак нередко применяет метод Кювье, исследуя и трагические, и комические персонажи. Об этом «научном» методе он говорил как о необходимости современного искусства.

Тот же интерес к деталям характерен и для Стендаля, хотя «мелочи» у него скорее психологического, чем вещественного и бытового характера. Стремление вскрыть общие законы изучением бесконечно малых, движение к синтезу через анализ свойственно обоим писателям, «открывшим» свою современность. У Стендаля этот метод связан больше с «Идеологией» Дестюта де Траси, у Бальзака — больше с Вальтером Скоттом, но и у того и у другого — с развитием современной естественной и исторической науки.

Бальзак пользовался «микрологией», чтобы вскрыть разнообразие под безразлично одинаковой внешностью, обнаружить драму всюду, где бьется жизнь, потому что жизнь в существе своем — драма. При таком изучении современности в ней можно найти все, что восхищало читателей у Скотта и Купера, у Анны Редклиф, Гофмана и Байрона. Филарет Шаль утверждал, что Бальзак «открыл фантастику нашего времени», сочетав в «Шагреневой коже» «празднества, остроумие, бесстыдство, роскошные материи, неистовые наслаждения, игру, любовь, поэзию костюма, встречающиеся в больших городах».

Уклон в фантастику наличествовал во французском романтизме. Упорно звучит в нем и мотив «фантасмагории реального», проявляющийся либо в смешении реального и фантастического, либо в прямом отождествлении того и другого. В период «Шагреневой кожи» и символической повести Бальзак скользит на грани между фантастическим и реальным, наблюдая игру чудесного за кулисами действительности. Но вскоре он переходит на другую точку зрения, утверждаясь по ее сторону явлений. У настоящих фантастов действительность оказывается только миражем, для Бальзака фантастика — лишь слабый отблеск реальности. Действительность богаче, чем воображение Шехеразады, нужно лишь присмотреться к ней, чтобы увидеть ее сказочное великолепие.

Современность, рассмотренная внимательно и понятая глубоко, заключает в себе все, что поражает в романах Скотта и Купера, драмах Шекспира, сказках Гофмана. Процесс Пейтеля, нотариуса, убившего свою жену и ее любовника, напоминает Бальзаку величайших драматургов — «то, чем мы восхищаемся у Кальдерой, Шекспира и Лопе де Веги, было гильотинировано в Бурге». И это свидетельствует о том, что в образе прошлого провинциального нотариуса, в образе архибуржуазном, много раз осмеянном авторами сатирических «физиологий» и бытовых романов, можно найти все то, чего будто бы лишена современность и чем она в действительности богата больше, чем какая-либо другая эпоха.

В мае 1832 г., устав от «неистовых» тем, Бальзак прочел «Индиану» и нашел в ней то, что искал. В этом романе нет ни кинжалов, ни крови, но, несмотря на это он полон могучего и захватывающего интереса. Жорж Санд облегчила ему поиски.

На первых порах, чтобы поднять современность до уровня искусства, Бальзак должен был обнаружить в ней то, чем были богаты другие эпохи. Теперь он как будто возвращается к «Сценам частной жизни», но в действительности создает нечто новое — сочетает «чистые» и «простые» персонажи своих первых повестей со страстным интересом «неистовых».