Феликс Давен

В «Истории тринадцати», в некоторых эпизодах «Французских бесед», в «Полковнике Шабере», несмотря на весь их «модернизм», рассказаны случаи экстраординарные, свидетельствующие о том, что автор искал необычайного и странного, скрытого среди современности. Отстраняя обыденное, он находит под ним элемент ужасного. Этот годный для искусства материал, полный драматизма и «ужаса», противопоставляется обыденному и прошлому. Теперь остается сделать еще один шаг, но шаг принципиально важный: уничтожить противоречие между драматическим и пошлым, показать необычность обыденного, найти драму чисто буржуазных отношений. «Евгения Гранде» (1833) открыла, по словам самого Бальзака, новый этап в его творчестве и ознаменовала революцию, которую он произвел в романе: «Здесь завершилось завоевание абсолютной правды в искусстве: здесь драма заключена в самых простых обстоятельствах частной жизни».

Историческая тема для 20х годов ассоциировалась с большой формой романа, с тотальным изображением эпохи, с политическим действием широкого размаха и множеством действующих лиц. Современную тему мыслили как нечто прямо противоположное — в форме небольших новелл, изображающих закрытые семейные интерьеры. «Сцены частной жизни», казалось Бальзаку, лучше всего могут изобразить эту искомую, трудноуловимую современность. «Абсолютная правда» могла осуществиться только в «самых простых обстоятельствах частной жизни».

Реакция во имя современности на первых порах повлекла за собой и дискредитацию больших полотен, политической интриги, массовых сюжетов. Бальзак настаивает на этом еще в 1842 г.: «Неведомое сражение, происходящее в долине Эндра между гжой де Морсоф и страстью, может быть, столь же велико, как знаменитейшее из исторических сражений... Несчастия Биротто, священника и парфюмера, выражают в моих глазах несчастия человечества».

В то же время он приветствовал «Пармский монастырь» и обдумывал одну из своих «Сцен политической жизни» — роман «Депутат от Арси». Считая себя духовным вождем человечества и государственным мужем в потенции, Бальзак сосредоточивает внимание на мелких событиях частной жизни. Но ведь эти мелкие события отражают закономерности целого общества. Когда человек борется с судьбой (а это излюбленная тема античного и классического театра), то судьба воплощается в квартирохозяине, в квартирной плате, в прачке и т. д. — так понимает Бальзак идею своей комедии «Меркадеделец». Деньги — религия нового мира, говорил доктор Бьяншон, играющий в «Человеческой комедии» роль наблюдателя. Следовательно, это сила, которая должна стать пружиной драматического действия романа.

Изменились условия драматической коллизии, а вместе с тем и средства ее художественного воспроизведения. Законы, бытовая среда, моральная атмосфера объясняют драму: это воздух, без которого не может жить искусство. Отсюда все эти юридические, исторические, биографические справки и долгие описания, которые раздражали неподготовленных читателей и друзей Бальзака, требовавших от него только увлекательного сюжета.

В 20е годы ощущение правды вызывал исторический роман; теперь это ощущение можно было вызвать только картинами современности. Сочетание низменного и возвышенного, т. е. основной закон романтической поэтики, легко было осуществить и на современном материале. В глазах художника 30х годов что может быть пошлее ежедневного мещанского быта? Вскрыть в этом мире героизм, найти в нем светлый образ — это подлинная находка, потому что в этих противоречиях, в борьбе добра и зла заключается полное видение жизни, правда искусства. В «Евгении Гранде», совершившей «революцию в романе» и достигшей «абсолютной истины», Феликс Давен констатирует «страшное слияние пошлого и возвышенного, патетического и гротескного; словом, это жизнь, какова она есть, и роман такой, каким он должен быть».

Но, развиваясь дальше, понятие «современности», отождествленной с «правдой», почти сливается с отвратительным и пошлым. Прежде всего, оно противопоставляется «красоте»: ведь красота есть «идеал», умственный феномен, иллюзия; правда, «современная» правда — все то неприглядное, что ежедневно оскорбляет взор в окружающем мире. Это крайний вывод из такой точки зрения, но он часто встречается под пером Бальзака: «Лорд Байрон вложил в уста Тассо весьма красивые сетования, но все же им было очень далеко до глубокой правдивости сетований, вырывавшихся у гжи Воке» («Отец Горио»).

Подчеркивая жестокую обыденность и пошлость зрелища, Бальзак создает впечатление правды, «жестокой» правды, напоминающей эстетику «неистовой» школы. Мадам Воке со своими юбками и своим безобразием, окруженная ароматами прогорклого жира, — зрелище «прекрасное», потому что «правдивое», и правдивое, потому что отвратительное. «Это было куда страшнее, чем рассказы романистов и сцены из немецких драм, — пишет Бальзак, — это было потрясающе правдиво».

Но что значит «правда» в словаре Бальзака? Иначе говоря, как относится она к действительности и какими средствами можно ее добыть? Для Бальзака словом «правда» могут быть обозначены чуть ли не три понятия одновременно.

Это, прежде всего, действительность, реальный эмпирический факт, существующий независимо от искусства, сам по себе, вне постигающего его субъекта.

Второе понятие — эстетического характера: это представление, которое огромное большинство людей имеет о действительности. Оно уже эмпирической действительности, но в своей ограниченности и узости оно необходимо для искусства, так как без этой правды читатель не поверит тому, что рассказывает художник. Это та правда, которая в поэтиках классицизма называлась правдоподобием.

Третье понятие правды — романтическое. Оно очень отличается от правдоподобия, которое классики, считали высшей необходимостью искусства.

В «Пармском монастыре» события расположены так, как они происходили или должны были происходить в действительности. Бальзак отлично знает, что события «Пармского монастыря» никогда не происходили. «Должны были происходить» — это значит, что события эти правдоподобны, они не вызывают внутреннего протеста, читатель охотно верит тому, что рассказано в романе. Но этого недостаточно: то, что правдиво в жизни, не всегда бывает правдиво в искусстве, — и здесь Бальзак апеллирует к третьей, высшей правде, к правде искусства. Художник должен заботиться не о правдоподобии, а об истине. Истина, с точки зрения Бальзака, это закономерность, или, вернее, факт, действительный или придуманный, объясненный общими и неотвратимыми законами.

Но это легче сказать, чем осуществить. Как выбить эту драгоценную истину из массы действительно происходящего или даже вымышленного? Или, иначе говоря, как превратить «действительность» в «идею»?