«Башня из слоновой кости»

«Башня из слоновой кости» была предметом обсуждений и споров, хотя противоречия были больше кажущиеся, чем принципиальные. Но они заключали в себе другую проблему, не менее тяжелую и, может быть, еще более важную: это было противопоставление мысли и действия, возникшее уже в 30-е годы и прошедшее сквозь все столетие. Презрение к действию сопровождалось тоской по действию. От него отказывались из безнадежности и неверия в него, которое приходилось в себе воспитывать. Отказ от действия означал разрыв между интеллигенцией и политическими деятелями — не только недооценку, но и прямое недоверие к любой политике, а вместе с тем отключение литературы от жизни. Многие политические трагедии XIX века имели одной из своих причин это сознательное, принципиальное, гибельное отчуждение писателя не только от тех, кто делал политику, но и от всех, кто по своей профессии не был интеллигентом, — иначе говоря, от народа. Это было формой индивидуализма, составляющего больную проблему века.

Решали этот вопрос по-разному, иногда не очень раз-бираясь в нем и не различая оттенков возможных решений. Было очевидно, что личность имеет право на полное развитие своих способностей и признание своих заслуг — «права человека» были декларированы французской ре-волюцией еще в прошлом столетии. Стендаль видел в сильной личности, вышедшей из низов, единственное спасение того демократического общества, о котором он мечтал. Бальзак из ненависти к современному либерализму стал пылким проповедником единоначалия и всеобщего подчинения одному. Он приветствовал борьбу сильных и слабых, потому что, по его мнению, победившие в этой борьбе смогут руководить страной разумнее, чем «пятьсот тупиц», заседающих в палате депутатов. С другой стороны, он наказывал своих индивидуалистов-неудачников страшными карами и заставлял их горько раскаиваться в своих дерзаниях. Жорж Санд последовательно уничтожала в своих произведениях всех, кто возомнил себя лучше других.

Флобер проклинал мещанство как ячество и вместе с тем противопоставлял себя мещанству, иначе говоря, всем. Приблизительно тёх же взглядов держались «искренние реалисты». Золя уже в период «Ругон-Маккаров» думал об «апостолах», призванных спасти мир от капиталистической скверны и готовил в уме героев «Трех городов» и «Четвероевангелия». «Социальные» романы — «Парижские тайны» Эжена Сю, «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма, «Отверженные» Гюго — возлагали надежды па героя, который, вопреки правительству, без помощи партий и масс, спасет эти массы и наведет справедливость частной благотворительностью и расправой с теми, кто в недрах общества, на «дне» и в «трущобах», творил жестокости и нарушал законы.

Очевидно, проблема индивидуализма должна была повлечь за собой дискуссию о роли личности в истории. В политическом плане она была связана с бонапартизмом, с теорией средств, оправдываемых целью, с теорией государственной необходимости. Отчаянные усилия мысли, встречавшей на своем пути как будто непреодолимые трудности, приводили, однако, к одному неотчетливому, но несомненному результату: широкую свободу личности следует сочетать с наиболее полным демократизмом. К этому приходил даже Бальзак, требовавший свободы для того, чтобы открыть путь к деятельности потенциальным «вождям». Человек один не может быть свободным. Это иллюзия, за которую личности и обществу приходится дорого расплачиваться. Человек может быть свободный foJibKO в Других и вместе со всеми. Литература есть служение — не себе самому, но всем, объективным надобностям, закону. Понятие свободы как осознанной необходимости пробивается сквозь все эти поиски и препятствия. Необходимость воспринимается не как слепой рок, но как разумная закономерность. Идея индивидуалистического бунта, который пришел к пустоте, сменяется идеей целесообразного труда, находящего удовлетворение в самом себе.