Смысл неистовства Бальзака

Смысл неистовства Бальзака, так же как и почти всей этой литературы, заключался в резком неприятии современного общества, буржуазного прежде всего. Критика этого общества, прежде чем стать глубоко продуманной теорией современности, приняла у Бальзака «неистовые» формы.

В 1830—1831 гг. взгляды Бальзака значительно изменились. Из либерала, каким он был в 1829 г., он превращается в легитимиста. Увидев меркантилизм своей эпохи, утрату других стимулов к деятельности, кроме погони за деньгами, обнаружив в этом основную тенденцию времени, которая была определена самой структурой общества, Бальзак отпрянул от результатов революции, которую когда-то готов был приветствовать. Но это не увлекло его в направлении, в котором пошли прогрессивные демократические круги. Ряд республиканских восстаний, вызвавших страх не только у правящей верхушки, показался Бальзаку угрозой самому существованию общества. В этих настойчивых поисках социальной справедливости он увидел проявление того же эгоизма, погони за наслаждениями и зависти к более обеспеченным. Он упрекал Июльский режим не в том, что он не довел революцию до конца, а в том, что разнуздал эгоистические инстинкты массы, опьянил ее ложными и опасными обещаниями свободы и тем самым подорвал устои, на которых покоится общество. Отныне всякое проявление какой-либо свободы и самую идею народовластия он стал рассматривать как катастрофу. Отсюда его переход к монархии «милостию божией», какой была (монархия Бурбонов, а не «волею народа», как именовала себя Июльская монархия. Эта политическая позиция многое изменила в его мировоззрении и творчестве, полном критики современного общества, поисков будущего и пропаганды навсегда ушедших эпох.

Тем не менее он восхищается XIX веком — его буйной работой ума и воображения, его жаждой социального, философского и художественного творчества. В доме Камиллы Мопен, которая несколько напоминает Жорж Санд, взорам Калиста, героя «Беатриче», предстал «наш великий XIX век, со своим коллективным великолепием, со своей критикой, со своим стремлением к всякому обновлению, со своими огромными начинаниями, из которых почти каждое было по плечу гиганту, баюкавшему в знаменах детство этого века и певшему ему гимны под аккомпанемент страшного баса пушек».

«Калист услыхал там новый мелодичный язык. Он слушал поэтические звуки прекраснейшей музыки, изумительной музыки XIX века, в которой борются мелодия и гармония, одинаково могучие, в которой мелодия и инструментовка достигли неслыханного совершенства. Он увидел там произведения великолепной живописи,. живописи французской школы, теперешней наследницы Италии, Испании и Нидерландов, в которой талант стал так обычен, что все взоры, все. сердца, наскучив талантами, ожидают гения. "Он прочел там художественные произведения, удивительные создания современной литературы, которые со всей своей силой подействовали на его неискушенное сердце».

Славословие веку, так же как яростная его критика, проходят сквозь все творчество Бальзака и составляют характерную его особенность. Иначе невозможно было бы изображать этот век с такой тщательностью и объективностью, — с ненавистью и восторгом одновременно. И, по-видимому, одним из самых удивительных свойств этого века были его противоречия, раскрывающиеся в бесконечном разнообразии оттенков. Романтическая эстетика позволяла понять как предмет художественного изображения все это разнообразие и противоречия. Искусство не может быть односторонним, оно должно понять и увидеть все.

Но прежде чем прийти к оправданию современности как темы искусства, Бальзак должен был осмыслить ее противоречия и закономерности, — иначе она предстала бы перед ним непонятная, нерасчлененная и невозможная для изображения. Он и делает это в своих критических статьях, предисловиях к романам и в предисловии к «Человеческой комедии».

Первые опыты в «современном жанре» не решили вопроса, годится ли современное общество как материал высокого искусства. Безобразие Июльской действительности заставляло ответить на этот вопрос отрицательно: «Люди требуют от нас прекрасных картин, но где же модели для них? Неужели ваши убогие одежды, ваши неудавшиеся революции, ваши короли на половинном окладе настолько поэтичны, что стоит их изображать?»

Так должен был думать писатель, еще не оставивший стихии исторического романа, со взором, привыкшим к необычайному колориту средневековья. «Неистовая» литература не могла его утешить — колорит, которым она пользовалась, был преимущественно «отвратительным». Значит, прежде всего нужно было отказаться от сравнений и аналогий. Сравнивать современность со средними веками и темный костюм «третьего сословия» с затканным золотом камзолом какого-нибудь средневекового герцога было бы нелепо. Разница между средневековым сервом и властительным бароном могла лишь ослепить взор, которому нужно было исследовать серую и всюду одинаково скучную современность.

Еще в середине 30х годов Шарль де Ванденес, один из персонажей «Тридцатилетней женщины», разглядывал танцующих на балу дам и делал заключения, волновавшие и молодого Бальзака: «Я не вижу ни одной женщины, с которой мне хотелось бы вступить в борьбу, которая могла бы увлечь в бездну. Да разве есть в Париже энергия? Кинжал кажется здесь диковинкой и, вдев в изящные ножны, его вешают на золотой гвоздик. Женщины, мысли, чувства — все здесь однообразно. Нет уж больше страстей, так же как исчезла индивидуальность. Общественное положение, ум, состояние — все низведено к одному уровню, и мы все надели черный костюм, словно траур по умершей Франции... Наша скука, наш монотонный уклад жизни являются следствием политической системы. Зато в Италии все ярко, индивидуально. Женщины там еще похожи на злых животных, на опасных сирен; для них не существует благоразумия и логики, кроме логики влечений и желаний. Их следует остерегаться, как тигров».

В XIX в., по мнению Бальзака, произошла всеобщая социальная нивелировка, уничтожены в значительной мере сословные деления. Прежде все было выпукло, теперь все таится в глубине. Искусство изменилось. «В стране, где моральное лицемерие достигло высочайшей степени, Вальтер Скотт верно угадал эту социальную перемену».

Поэтому-то он и обратился к историческому роману, в котором мог изображать фигуры, обладающие своеобразным и глубоким рельефом. В XIX в. «у пэра Франции и у торговца, у художника и буржуа, у студента и военного — почти одинаковый внешний вид... Нужен проницательный взор для того, чтобы отыскать в кабинете поверенного, в конторе нотариуса, в глубине провинции, под обивкой парижских будуаров ту драму, которую все требуют, которая, как змея при приближении зимы, скрывается в самых темных расселинах скал».

Вальтер Скотт, который так еще недавно был самым выдающимся человеком эпохи, теперь со своим средневековьем и колоритом оказался препятствием на пути к современности. Он испортил зрение целому поколению. Когдато, осваивая исторический роман и учась у Скотта, вместе с тем приходилось его преодолевать. Теперь, отказавшись от исторического романа и преодолевая Скотта, вместе с тем приходилось у него учиться.

В салоне графини Маффеи, удивляя своих слушателей, Бальзак утверждал, что свой способ изображать нравы он нашел у Вальтера Скотта, но заменил средневековых героев, паладинов, трубадуров, владелиц замков чиновниками, столоначальниками, менялами, ростовщиками, полицейскими и химиками. Бальзак чрезвычайно упрощал этот процесс усвоения традиции, — заменить паладинов чиновниками было не так легко. Для этого потребовалось много труда и размышлений. Однако преемственность между Скоттом и Бальзаком несомненна.

Через четыре года после того, как Феликс де Ванде нес скорбел по поводу художественного убожества своей современности, Бальзак уже говорил о ее великом, почти не использованном богатстве. В сравнении с нею «Тысяча и одна ночь» и европейское средневековье скучны и однообразны. На Востоке нет общества, женщина не участвует в социальной жизни, и Шехеразада придает своим рассказам интерес только тем, что вводит в них случайное и чудесное. Скотт исчерпал все темы средневековья, рассказав о борьбе крепостного крестьянства и буржуазии с аристократией, аристократии с духовенством, аристократии и духовенства с королевской властью.

В старину все было просто — упрощено монархией. Но если несколько лет тому назад Бальзак находил эти условия чрезвычайно выгодными для романа, то теперь он утверждает как раз обратное: с уничтожением резких сословных различий, с установлением буржуазного равенства появились более тонкие оттенки, невозможные в старину. В изучении этих оттенков, бесконечно сложных и многочисленных, и заключается задача романиста.

Любопытно, что в этом движении от экзотики к современности, от густых и чистых красок к едва различимым тонам помогла Бальзаку женщина писательница, впоследствии известная своими рассказами для детей, Зюльма Карро. «Для изучения человеческого сердца, — писала она Бальзаку, — Вы не найдете в Италии богатого материала... На той ступени, на которую мы теперь поднялись, различия почти сгладились, и только умственное развитие может создать контрасты, сильные эффекты, правда, незаметные для черни». Женские вкусы и женские интересы прошли сквозь все фазы, испытанные литературой за десять бурных лет, чтобы вернуть величайших романистов.

Стендаля, так же как Бальзака, к современной теме, к искусству оттенков и к психологии женской души. Мысль Зюльмы Карро Бальзак в ближайшие годы будет высказывать неоднократно.

По количеству душевных оттенков, по игре «тончайших движений человеческого сердца» на первом месте среди европейских народов, по мнению Бальзака, стоит Франция. Индивидуализм, который он считает коренным злом современной цивилизации, порождает бесчисленные оттенки, необходимые для романиста. Французское общество, наиболее развитое в смысле индивидуальной, моральной и интеллектуальной свободы, «в литературном отношении стоит гораздо выше других стран по разнообразию типов, по драматизму, по остроумию, по движению жизни; здесь обо всем говорят, все мыслят, все совершают». Бальзак не хочет судить, он только констатирует факт: он «радуется величию, разнообразию, красоте, изобилию своего материала, как бы плачевен он ни был в социальном отношении... Этот беспорядок — источник красоты. И не из национального тщеславия или патриотизма он избрал нравы своей страны, но потому, что его страна представляла лучше всякой другой социального человека в аспектах, более многочисленных, чем где-либо».