Золя природу рассматривает как непрерывное развитие

Однако Золя и природу рассматривает как непрерывное развитие, а в эволюционной науке и философии видит характерную черту эпохи. Он нисколько не отрицает власти человека над своей судьбой. Постигнув законы природы, поняв систему причин и следствий, человек может покорить природу и, руководствуясь наукой, направить жизнь к возможному идеалу. Это и есть свобода: «Если мы воздействуем на причинную обусловленность явлений, изменяя, например, среду, то, значит, мы не фаталисты».

Здесь обнаруживается нравственный смысл натуралистического романа, его «мораль». Все изучить, все обнаружить, не смущаясь «грязью», мерзостью действительности,— такова нравственная задача романиста. «Отступать перед вопросом на том основании, что он вызывает беспокойство — подло. Это эгоизм счастливого человека и удовлетворенное лицемерие, возведенное в принцип: «Не будем касаться этого, скроем зло, прославим несуществующую добродетель и запьем все это прохладным вином!» Я понимаю нравственность иначе. Она заключается не в лирических декламациях, но в точном познании действительности. А это и есть натурализм, который так осмеивают и так глупо забрасывают грязью». И Золя снова ссылается на Клода Бернара, формулировавшего задачи естественных наук: «Теперь понимают, что нельзя оставаться равнодушным свидетелем добра и зла, пользуясь первым и отстраняясь от второго. Современная мораль хочет большего: она ищет причин, она хочет объяснить их и воздействовать на них; словом, она хочет владеть добром и злом. Вызывать и развивать первое, бороться со вторым, чтобы искоренить его и уничтожить». С этих позиций он решительно и страстно защищает свою «Западню».

Золя постоянно говорит об общественной функции, своего творчества: нужно овладеть жизнью, чтобы управлять ею. Когда-нибудь врачи будут излечивать все болезни, и «мы вступим в эпоху, когда всемогущий человек подчинит природу и использует ее законы, чтобы утвердить на земле как можно большую сумму справедливости и свободы. Нет более благородной, более высокой, более великой задачи. Наша роль разумных существ — в том, чтобы познать причины вещей, чтобы стать сильнее вещей и сделать их своими послушными орудиями».

Золя продолжает мысль, лежащую в основе «Физиологии страстей» Летурно: изучать человека, его страсти, неврозы и болезни, к которым приводит страсть, чтобы лечить его воспитанием, а для этого — перестроить общество на новых началах, согласных с данными физиологии. Основным выводом книги Летурно является отрицание биологизма. Физиология уничтожает «враждебные идеи», она рассматривает преступников как жертвы общества, а не как чудовища, которых нужно запирать в тюрьмы, мучить и убивать. Общество, сведущее в физиологии, приложит все усилия, чтобы предупреждать преступления при помощи воспитания и перевоспитания. Основываясь на знании человека и его потребностей, можно организовать новое, более совершенное общество, поднять человека и человеческий род к жизни более высокой в нравственном и умственном отношении.

Это задача не только натуралиста-исследователя, но и романиста-натуралиста: «Мы тоже хотим подчинить себе явления ума и страсти, чтобы управлять ими, — пишет Золя. — Словом, мы моралисты-экспериментаторы, показывающие на опыте, как ведет себя та или иная страсть в той или иной социальной среде. В тот день, когда мы поймем механизм этой страсти, мы сможем лечить и облегчить ее или хотя бы сделать ее как можно более безвредной. Вот в чем заключается практическая польза и высокий нравственный смысл наших натуралистических произведений, ставящих опыты над человеком, разбирающих и собирающих человеческую машину, чтобы заставить ее работать под влиянием среды.

Страстный интерес к конкретным проблемам знания и нежелание заниматься вненаучными вопросами «души» и «первопричины» многие критики считали чуть ли не агностицизмом.

Действительно, Золя вплотную подходит к вопросу о пределах и задачах знания. И здесь он также ссылается на Клода Бернара: «Если мы не знаем, почему опий и его алкалоиды усыпляют, мы можем изучить механизм сна и узнать, как опий и его производные усыпляют». Вопрос «почему» здесь явно нелеп, он не существует для материалистически мыслящего ученого, утверждает Золя и продолжает цитату: «Привилегия науки — объяснять нам то, чего мы не знаем, ставя разум и опыт на место чувства и ясно показывая нам границы нашего теперешнего знания. Но наука прекрасно компенсирует это, так как, принижая нашу гордость, она увеличивает паше могущество».

«Чувство», о котором говорят Клод Бернар и Золя, — несомненно, религиозное чувство, создающее фантазии о загробном существовании души, о сотворении мира, о происхождении материи и т. д. Бернар и Золя отбрасывают религиозные догматы; многого наука еще не знает, но с каждым днем она будет знать все больше и больше. «Чтобы не заблудиться в философских спекуляциях, чтобы заменить идеалистические гипотезы медленными завоеваниями науки, романист должен ответить только на вопрос «почему». В этом и заключается его роль, в этом он должен искать оправдание своего труда и свою мораль», — писал Золя.

По ошибке, весьма знаменательной, Золя вместо «как» Клода Бернара поставил «почему». «Почему» для него было основой его художественного мышления, а то, что Клод Бернар называл «почему», Золя назвал «философскими спекуляциями» и «идеалистическими гипотезами». Отвергнув идеалистические построения относительно души и духа, бога и бесконечности, Золя оказался не агностиком, а скорее стихийным материалистом, ищущим в зонах материи последнее знание о человеке и мире.

Золя верит в безграничную мощь научного познания.

Он сам упрекает в агностицизме Ренана, который, не отрицая бесконечного прогресса науки, все же для успокоения совести оставляет в мире тайну; нечто неведомое, чтобы торжество науки сделать торжеством идеализма. Этот кусочек непостижимого, этот идеалистический туман раздражает Золя. Он уверен, что «когда-нибудь наука совершенно уничтожит неизвестное». «Непостижимое» фигурирует у Золя только в ироническом плане, когда он говорит о религиозных догмах или спиритуалистических спекуляциях. В этом отношении Бернар был более осторожен и не выходил за пределы достижений своей лаборатории.

Золя часто заявлял, что не имеет никаких предвзятых мнений, что он просто экспериментирует, наблюдает и показывает. Но это не значит, что он не имеет никаких мнений, — его публицистика и творчество противоречат этому. Говоря о своем беспристрастии, Золя хотел подчеркнуть строгую «научность» и объективность своих произведений. С этим связан и «безличный» способ изложения в его романах. Он не хочет подсказывать читательское отношение к предмету специальными сентенциями или оценочными эпитетами. Задача его в том, чтобы, правдиво изобразив общественное явление, вскрыть его сущность, его причины и социальную роль, а это и есть объективная оценка, с его точки зрения, более значимая и действенная, чем прямые ламентации или восхваления.

Натурализм Золя выходит далеко за пределы искусства. Это не сумма литературных правил, не поэтика, ограничивающая свои задачи советами «как писать». Натурализм для Золя — мировоззрение, особая позиция по отношению к действительности и особый метод исследования. Поэтому он должен проникнуть во все науки и во всякую теоретическую и практическую деятельность. И прежде всего натуралистической должна быть политика.

Она тоже должна опираться на реальные факты, на данные опыта, она тоже должна стать наукой. Спасение Франции зависит от того, примет ли французская молодежь натурализм как свое мировоззрение или обратится к идеализму. В 1872 г. Тьер произнес крылатую фразу, вызвавшую негодование прогрессивных кругов: «Республика будет консервативной или ее не будет вовсе». В противопоставление Тьеру Золя создает свою знаменитую формулу: «Республика будет натуралистической или ее не будет вовсе».

Над этими словами многие смеялись, даже Флобер, мысливший в этом отношении почти так же. Золя хотел сказать, что политику нельзя строить на «порыве», на предвыборной лжи, на красноречивом пустословии, на узком практицизме дельца. Она не может быть механическим осуществлением абстрактной формулы «республика», так как политика имеют дело с людьми, с их страстями, привычками, традициями. Чтобы действительно учредить республику, нужно знать материал, из которого строится государство, — общественные силы, исторического, общественного человека. А это знание, по мнению Золя, может дать только натуралистическая наука, и в частности натуралистическая литература. И под названием «Экспериментальная политика» он пишет программную статью, в которой жажда более справедливого строя и более «научной»-политики сочетается с идеями эволюционизма. Он снова говорит о «воспитании» и «просвещении», которые должны превратить старую монархическую страну в подлинную республику. Статья заканчивается не очень радужными перспективами: «Я лично убежден, что медленная эволюция ведет к Республике все народы; но это совершается при таких несхожих обстоятельствах среди народов и в странах столь различных, что даже в мечте нельзя предсказать эпоху, когда установится всеобщее равновесие».