Описание Гонкуров по своему характеру и методу было литературным открытием

Описание Гонкуров по своему характеру и методу было литературным открытием. Оно находится в очевидной связи с современной им живописью.

Гонкуры, как известно, в течение многих лет занимались живописью, которая в их художественных интересах соперничала с литературой. Это долгое сосуществование слова и краски должно было отразиться и на их творчестве. В своих юношеских путешествиях братья фиксировали свои впечатления рисунком и акварелью. В 1849 г., путешествуя по Алжиру, они переводили акварельные записи славами, и литературный текст в течение долгого времени был переводом с языка живописи. Пейзаж и интерьеры, которыми полны их ранние и поздние романы, кажутся воспроизведением не столько действительности, сколько картин, которые они хотели бы написать на эти сюжеты. В живописи они предпочитают эскизы, мимолетные наброски впечатлений, а не точно выписанные предметы. Они не любят ни Энгра, ни Делакруа, но в восторге от Прюдона с его неопределенными сияниями и мглой, одевающей фигуры. Затем на смену XVIII веку пришли японцы. По самому характеру своего метода Гонкуры были ближе всего к импрессионизму.

Действительно, эстетика Гонкуров, в которой ощущение рассматривалось как метод познания, а люди и вещи понимались в их неразрывной связи со средой, была, в сущности, та же, что и эстетика импрессионизма. Вещи, купающиеся в среде, люди, схваченные как масса, человек в пандемониуме современного общества — все это определило характер литературной живописи Гонкуров.

Литературные картины их динамичны, и это сближает их с живописью импрессионизма. Больница в «Сестре Филомене» полна движения — отблески света во мгле палаты, тени на потолке, ряды кроватей, халаты сестер в этот мертвый час движутся в своем особом бессознательном ритме вещей. Картина воспроизводит не только место действия, но и эмоциональный фон романа, характер главной героини, общий психологический колорит.

И совсем в другом плане — пейзаж на Сене, по которой плывут Шарль Демайи и Марта, пейзаж, постоянно меняющийся, с неожиданными живописными открытиями, игрой света и тени, мелкими деталями и широкими перспективами, возникающими из этих деталей.

«Материальное описание .предметов и места в романе, как мы его понимаем, не является описанием ради описания. Оно имеет своею целью перенести читателя в среду, которая может вызвать нравственное волнение, производимое этим предметом и местом», — так Гонкуры определяют задачу своей литературной живописи.

Но все эти «формы» и «элементы» мастерства — повествование, диалог, описания, действие и т. д. — всегда подчинены общей проблеме романа и часто выполняют одну и ту же функцию. Они так тесно связаны и переплетены друг с другом, что только в некоей абстракции можно их отделить и характеризовать. Описание прерывается кратким диалогом, одной фразой, восклицанием, которое дает решающий мазок картине, в потоке вещей угадывается мысль героя, а «движение красок», как писали они в 1869 г., выражает «душу вещей» и вместе с тем смутное движение ощущений, которое трудно было бы передать другими средствами. Поток вещей у Гонкуров напоминает способ психологического анализа, примененный Флобером в «Воспитании чувств».

В этих аналитических романах, имеющих задачей изучить душевную жизнь современного человека, почти нет несобственной прямой речи. Мы не слышим разговоров персонажа с самим собой, не слышим его переживаний в том виде, в каком он мог бы их выразить в устной речи или формулировать в процессе обсуждения и осознания.

Герои Гонкуров не размышляют ни вслух, ни в душе. Авторы рассматривают их душевную жизнь извне, как врачи-психиатры, анализирующие болезнь и ее, причины. Это та же позиция объективности, что и у Флобера, но в стиле Гонкуров она получила совсем иное выражение.

«Сейчас в литературе самое главное, — писал Эдмон в 1874 г., — не в том, чтобы создать героев, которые не показались бы публике старыми знакомцами, и не в том, чтобы найти оригинальный стиль: самое важное — изобрести оптический прибор и при его помощи показать людей и вещи сквозь стекла, которыми еще никто не пользовался, показать действительность под углом зрения, еще неизвестным, создать новую оптику».

Вероятно, каждый писатель создает свою особую оптику, чем-нибудь отличающуюся от оптики своего соседа по школе или политического единомышленника. Гонкуры создали свой стиль, который они назвали «художественным письмом». Это письмо было естественным результатом тех задач, которые они себе ставили во всем своем творчестве.

Стиль должен быть прежде всего оригинальным, утверждают Гонкуры. Но оригинальность заключается не в том, чтобы писать не так, как другие. Напротив, они хотели пользоваться языком, на котором говорят все. Для Гонкуров оригинальное значит современное.

Современность должна быть понята и отражена не только в ее тревогах и неврозах, но и в ее языке, сильно отличающемся от традиционного, литературного и «правильного». Это язык, на котором говорят люди твоей эпохи; в литературе он кажется оригинальным потому, что на нем никто не пишет. Это язык разговорный. И, как всегда в такие моменты литературной истории, этот обычный язык бульваров, салонов и кабаков, перенесенный в литературу, показался чрезвычайно странным, выдуманным и полным ошибок.

Язык, так же как художественное творчество, не может быть регламентирован — иначе он утратит свои выразительные свойства. Он должен возникать, так же как искусство, из непосредственного переживания действительности. Он свободнее, чем язык литературы, отшлифованный писаной и неписаной традицией, весь в запретах, шаблонах и комплексах. Разговорный язык более способен к словотворчеству, к изобретению новых оборотов, ритмов, ассоциаций. И потому он более точен.

Жермини Ласерте, когда она приехала в Париж, была покрыта вшами, но издатель потребовал, чтобы она была покрыта не вшами, а паразитами — «из уважения к публике». «К черту публику, от которой нужно скрывать все, что правдиво и грубо!» «Художественное письмо» должно быть не только изящным, но и грубым, так как грубость может быть так же правдива, как изящество.

Так же как разговорная речь, язык литературы должен заключать в себе бытовые и технические слова, без которых не может обойтись современный человек. Но точность языка — не только в обозначении материальных предметов. Точно нужно описывать и состояния души, неосознанные влечения. Для этого нужно говорить намеками, вызывать далекие ассоциации и избегать шаблонов. Современные критики не принимали этой неясности стиля, и «душа вещей» Сент-Бёву, например, казалась нелепостью. Критики более позднего времени удивлялись парадоксальному сочетанию поэтических и непоэтических слов, как будто слово в любом контексте сохраняет свои «поэтический» или «непоэтический» характер. Для Гонкуров все, что точно выражало предмет, эмоцию, «душу вещей», было поэтичным, так как было правдивым в высоком смысле слова.

Они определяли свой творческий метод как работу с натуры, иногда называя этот метод натурализмом. Изучать натуру, рассматривать ее во всех деталях, анализировать каждую морщинку и каждый жест будущего героя было для них необходимостью — иначе невозможно было «вчувствование», бездействовала творческая мысль и не возникало художественное обобщение.

Им казалось, что имея перед собой модель, разгадывая ее тайны и чувства, которые она должна была испытывать в данной ситуации, они стояли на твердой почве факта и точно воспроизводили действительность. Но осмысление факта зависело от тех ассоциаций, в какие он вступал в сознании художника, от панорамы общества, в которую художник включал героя или событие, от понимания общих законов действительности, которые этот факт или эта модель должны были иллюстрировать. От этой особой «оптики» и зависел характер их творчества, неразрывно связанного с эпохой и своими корнями уходившего в ее проблематику.