Золя

В маленький провинциальный Экс с запозданием приходили отголоски литературных событий, совершавшихся в Париже, и юный Золя с восторгом поглощал то, что в столице уже отшумело или стало уделом малопритязательных, плетущихся в хвосте литературных кругов. Он ничего не знал ни о «реалистах», сражавшихся с последними романтиками, ни о Флобере, только что выпустившем «Мадам Бовари», ни об «ученой поэзии», с раздражением отвергавшей слезную и «личную» лирику потомков Ламартина и Мюссе. Гюго, непрерывно славший из своего изгнания шедевры, померк в глазах молодого - Золя, когда он впервые прочел душераздирающие поэмы Мюссе. По-видимому, в этот период Жорж Санд для него значила больше, чем Бальзак, и основную пищу его составляла интимная лирика и «неистовая» проза 30 — 40-х годов.

Едва ли что-нибудь изменилось для Золя и в первые годы его пребывания в Париже. Конечно, он читал новинки — романы Шанфлери, Мюрже, Флобера, Фейдо, драмы Дюма-сына и Эмиля Ожье. Впоследствии он будет считать этих писателей своими предшественниками, воплотившими тенденции движущейся к натурализму эпохи. Первые произведения Золя фантастичны, сентиментальны, нарочито наивны. Но постепенно, не без колебаний л сомнений, он усваивает очередные задачи литературного дня. Если в 1860 г. он отказывался принять слово и понятие «реализм», считая, что задача искусства — украшать досуг, как цветы украшают жизнь, то в 1864 г., принимая обычное в то время деление на «классицизм», «романтизм» и «реализм» (школа Шанфлери), он предпочитает экран реалистической школы, наименее искажающий рассматриваемую действительность. Он вступает в литературную полемику, в острых теоретических статьях формулирует свои эстетические взгляды и создает «школу», которую называет «натурализмом», подхватив термин, с разным значением употреблявшийся в литературе эпохи Золя все резче противопоставляет «реализм» «романтизму». В 1866 г. он близок эстетике Шанфлери. Вежливо, но жестоко он критикует Гюго за его «Песни улиц и лесов», восхищается «Жермини Ласерте» Гонкуров, упрекает Постава Доре за слишком буйное воображение, протестует против утилитаризма Прудона и против его интерпретации Курбе, ценность которого, как утверждает Золя, не в «морали», а в точности и правдивости. Сюжет произведения, в конце концов, не так уже важен: «Пишите розы, но пишите их живыми, и я буду удовлетворен; но главное — пишите индивидуально и живо, я буду еще более доволен».

Однако термин «реализм» не удовлетворяет Золя своей неопределенностью: если понимать под этим словом необходимость изучать действительность, то все художники должны быть реалистами. Но как изображать действительность, об этом термин, по мнению Золя, не говорит ничего.

Он восхищается Мане: это реалист, изучающий действительность вне академических условностей, видящий свет и вещи в нем такими, каковы они есть, вне всяких моральных претензий. Мане удалось «энергично и своим особым языком выразить правду света и тени реальных предметов и людей», — говорит Золя.

Золя обнаруживает у Мане научные тенденции, характерные для эпохи: его мастерство колориста покоится на теории среды; Мане видит вещи в световой среде, в окружении других предметов, с которыми они соотносятся. Отсюда — простота и единство картины. Мане «видит массами». Основное в его искусстве — чувство соотношений, которое и создает правду.

В это время Золя уже задумывал свой первый «физиологический» роман.

«В основе литературных споров всегда лежит философская проблема», — писал Золя в 1880 г. В полемике за и против натурализма философская проблема особенно заметна. Сам Золя, в сущности, только о ней и говорит, связывая ее с широкими задачами общественного развития.

Он считал, что нужно громко говорить о болезнях современного общества, чтобы вылечить его. Казалось, что спасти может только холодное исследование, научный анализ фактов, кропотливое, медленное, микроскопическое изучение действительности. Нельзя ли изучить человека и общество с той же точностью, с какой натуралисты изучают природу, чтобы открыть законы общественной жизни и, разумно пользуясь ими, прийти к совершенному и справедливому строю? Для этого нужно отказаться от предрассудков, от шовинистического бахвальства, от пустого морализирования. И прежде всего нужно познать людей, атомы, из которых слагается общество.

Естественные науки поражали своими успехами. Геология уводила историю Земли в головокружительную давность и с живописною точностью реконструировала эры. Эволюционная теория в биологии устанавливала родство всех живых организмов и изменяемость видов в зависимости от среды. Дарвин объяснял эволюцию животного мира естественными законами, которые были как будто выведены из опыта и психологии каждого среднего его современника. Проблема гибридизации волновала воображение: это было вмешательство свободного человеческого ума в «необходимости» природы, торжество над древним фатумом естества. Опыты улучшения пород окрыляли надеждой на совершенствование человека в более нормальных и справедливых общественных условиях. И мостом к этому будущему, основой для этих размышлений казалась физиология, при помощи экспериментального метода ставшая точной наукой и открывшая поразительные законы деятельности организма.

Экспериментальная наука вступила в область, где почти безраздельно господствовали философические спекуляции и безудержная фантазия. Организм стал жить особой жизнью, глубокой, изумительно сложной и в то же время простой в своих физических и химических основах. Подчинение бесчисленных органов единой задаче жизни, республика клеток, живущих в организованном коллективе со строго распределенными функциями, трогательная мудрость тела, казалось, более совершенного, чем любое создание человеческого ума, внушали уважение к бессознательной целесообразности природы и веру в силу и благость естественного развития. Это была та «плоть», презирать и топтать которую учила все еще могущественная церковь. В сравнении с целесообразностью биологических процессов какими ничтожными и грубыми казались построения спиритуалистической школы, навязывающей природе свои домыслы! Ум должен отказаться от работы в собственной пустоте. Припасть к природе, выпытывать ее тайны, терпеливо и самоотреченно экспериментировать, не допуская ни одного необоснованного вывода, — таким путем, казалось, человечество придет к великим открытиям и, наконец, к полному торжеству над мрачным фатумом жизни.

Физиология выходит за пределы лабораторий. Она кажется идеальной, образцовой наукой. Она стремится вытеснить философию с ее руководящего поста и занять ее место. Ученые посмеиваются над «системами» и «доктринами» с их «неизменными принципами» и противопоставляют этой «схоластике» свои эксперименты, каждый из которых утверждает новую истину и меняет лицо науки. Клод Бернар кажется чуть ли не знаменосцем прогресса. Его «Введение в изучение экспериментальной медицины», переведенное на многие европейские языки, становится руководством научного мышления. Бернар «ввел физиологию в общую литературу» — это признал даже Брюнетьер, страстный враг физиологии в литературе. Натурализм отождествили с наукой вообще, и натуралистический метод обозначал всякое научное изучение всякого объекта действительности.

При всех успехах «естественных наук и благотворном влиянии их на развитие научного мышления апофеоз натурализма таил в себе серьезную опасность. Возникала тенденция — подменять социальные проблемы проблемами биологическими и уподоблять общественную жизнь физиологическим процессам: создаются биологическая школа в социологии, социал-дарвинизм и другие учения, уводящие социологическую мысль в сторону от насущных задач и преследующие явно реакционные цели.

«Физиология» приобретала другой смысл, когда она попадала в руки передовых мыслителей. Натурализм боролся с реакционным спиритуализмом и с религией, с авантюристской политикой Наполеона III, с официальным буржуазным оптимизмом, считавшим господствующий строй самым лучшим из всех возможных. Он был критичен по отношению к старой идеалистической философии, к литературе, не имевшей серьезного познавательного значения, к режиму и к обществу. Именно так воспринял его и Золя.