Писатель, ищущий страдания, — излюбленный тип Гонкуров

Писатель, ищущий страдания, — излюбленный тип Гонкуров, заключающий в себе нечто программное. В 1877 г. Эдмон называет себя и брата «Иоаннами-крестителями современного невроза», в 1880 г. он с интересом наблюдает тоску и отчаяние Золя, слава которого гремит по всему свету, и записывает слова «физиолога- психолога» Шарко о Гамбетте: «Конечно, это человек одаренный, но ему недостает меланхолии». В 1888 г. писатель Рони огорчался тем, что совершенно здоров, так как здоровый человек не может быть талантлив. В действительности он был болен многими нервными болезнями, и Эдмон этим объясняет его литературный талант. В 1896 г. Роденбах называл Гонкуров «братьями в нашей общей матери Нервозности, мадонне нашего века». Что хороший вкус свойствен только разлагающимся цивилизациям, «народам меланхолическим и анемичным», Гонкуры записали в дневнике еще в 1858 г. В этом отношении они были ультрасовременны.

Давно уже во Франции существовала связанная с прогрессивными тенденциями века «психология потребностей», соединявшая науку о природе с наукой об обществе. Убеждение в том, что нельзя изучать человека вне среды и общество вне естественных потребностей его членов, стало основой этой науки и методом ее исследований.

Невозможность удовлетворить в данных условиях естественные потребности организма вызывала, согласно этой теории, вместе с неврозом восстание чувств и мысли против данных форм жизни и нравственности, против быта и общества. Таким образом, психология переходила в психиатрию, с одной стороны, и в социологию — с другой.

Гонкуры с радостью приняли это учение, потому что оно хорошо объясняло их собственное состояние духа. Ни один из их романов не обходится без нервных заболеваний, и Эдмон, почти кощунствуя, назвал Федру Расина «великой легендарной истеричкой». «Голубой цветок» вырастает из мерзости реального, как протест против него в виде мечты, бездеятельной, безнадежной и неизменно обрушивающейся в катастрофу. «Из грязи можно извлечь возвышенное», — записал Жюль Гонкур во время работы над «Мадам Жервезе».

Эта мысль жила во французской литературе всех направлений, начиная от Гюго и Теофиля Готье и кончая Флобером и Золя. Любовь проститутки к убийцам, писал Гюго, это «потребность идеала».

Грязь, из которой вырастают голубые цветы, должна быть изучена глубоко и подробно. Глубоко — потому, что иначе причина современной болезни, т. е. состояние общества, останется не вскрытой; подробно — потому, что без точных контактов между средой и личностью не будет понятен путь от причины к следствию. Поиски причин и объясняющих действие деталей составляют, по мнению Гонкуров, специфический метод нового искусства: это «литература, поднимающаяся от события к тому, что движет этим событием, от предметов к душе, от поступка к человеку, от Гомера к Бальзаку».

Но цветы и грязь, из которой они возникают, не составляют того действенного противоречия, которого искали романтики 20-х годов. Гонкуры хотели скорее отождествить, чем противопоставить то и другое. Здесь нет ни движения, ни развития, нет созидающей силы диалектики, которая есть у Бальзака. Метания героев — только форма вечной неподвижности. Тоска по неведомому не спасает от мерзости обыденного, она возвращается в то же лоно пошлости, уйти из которого не дано никому.

Жермини Ласерте в своей жажде нежности, любви и жертв скатывается до низкого разврата, и любовь превращается в истерическую ненависть. Мадам Жервезе теряет разум, охладевает к своему ребенку и в мистическом восторге приходит к почти животному эгоизму. Элиза убивает того, от кого ждала высокой любви, из отвращения к своему ремеслу и без признака раскаяния. Шарль Демайи сходит с ума, художники теряют талант, писатели превращаются в разбойников прессы, гениальная актриса Фостен, пожертвовав своим искусством ради любви, не выносит тяжести жертвы, охладевает к любовнику и копирует его «сардоническую агонию», придуманную автором специально для данного случая. Юная Шери, полная всех очарований, теряет в светских удовольствиях невинность души и умирает от невозможности выйти замуж. Потому что дух и материя — одно и то же, идея — это только движение нервных тканей, а личность, бьющаяся как в клетке в окружающей ее среде, составляет с ней безнадежное тождество. Мадам Бовари, Жермини Ласерте и девка Элиза во власти тех же сил и того же закона, и в этом отношении они прямо противопоставлены героям Жорж Санд, Бальзака и Виктора Гюго.

Гонкуры часто пытались формулировать эту разрушительную меланхолию, сопровождавшуюся иронией, мрачную насмешку, подобную самоубийству, но не приводящую к смерти, истину, которая напоминает разоблачение и исключает непосредственную, наивную и действенную симпатию. В 1855 г., когда еще не были изжиты воспоминания о первой «неистовой» книге, Гонкуры размышляли о «современной французской меланхолии, не самоубийственной, не богохульствующей, не отчаявшейся, но юмористической: грусти с некоторой долей приятности, с иронической усмешкой». Через несколько лет ироническая усмешка получит более широкий смысл: так же как у Флобера, она станет средством познания. Гонкуры жаждут издевательской истины, показывающей деградацию человечества. Они пишут об этом в Дневнике 1866 года.

Всегда оптимистический Мишле объяснял овладевшую обществом меланхолию сложностью современной мысли, оказавшейся на перекрестке многих путей, испуганной бесчисленными открывшимися перед нею горизонтами. Гонкуров это объяснение не удовлетворяет. Меланхолия превратилась в отчаяние, и причина ее не в том, что приходится размышлять о непостижимых горизонтах и искать истину. Истина найдена, она-то и поражает их изощренные чувства. Осознав свою тоску и перебрав все, что есть в душе, они хотят найти спасение от своего горького благополучия в мерзостях лондонской проституции. Таков финал «голубого цветка», возникшего из грязи и в грязь возвращающегося.

Те, кто болен этой болезнью, неврозом или тонкостью чувств, кто обладает способностью к безграничному самопожертвованию и безнадежной любви, — это «аристократы духа», ничуть не связанные с аристократией крови или воспитания. Аристократом духа может быть кто угодно. Актриса Фостен, вышедшая из народа и оставшаяся плебейкой, была «избранной натурой» и обладала «высшим изяществом души и тела», которое трудно найти в аристократических кругах. Об аристократии тела, не сопровождающейся аристократией духа, говорится и в «Манетт Саломон».

Все любимые герои Гонкуров обладают этим качеством души. В ранних произведениях они ищут таких аристократов в низших слоях общества. Сестра Филомена, Франсуаза из «Шарля Демайи», Жермини Ласерте — самые замечательные создания обоих братьев, заключают в себе крупицу благородства и безумия. Эдмон продолжает эти поиски после смерти брата, о чем свидетельствуют девка Элиза, братья Земганно и Фостен.

«Сестра Филомена» в этом отношении является открытием нового мира и результатом долгой работы мысли. В дочери кухарки они нашли драгоценный аристократизм духа, который при их страсти к терминам психиатрии они могли бы назвать неврозом. Этот образ можно рассматривать как синтез долгого развития французской философской, эстетической и общественной мысли, проявившейся у таких различных писателей, как Стендаль с его мадам де Реналь, как Флобер с Эммой Бовари и героиней «Простого сердца», как Жорж Санд с ее крестьянками, соединяющими самоотверженную любовь с непорочной чистотой души.

Исследовать роль ощущений в жизни человека — значит понять законы познания и поведения, а вместе с тем и характер среды. С такой точки зрения особо интересным предметом исследования является художник, потому что у него тонкость ощущения особенно велика. Несколько романов Гонкуров посвящены художникам: «Шарль Демайи» — писателю, «Манетт Саломон» — живописцу, «Фостен» — актрисе (в русском переводе этот роман назван «Актриса»). Здесь открывается целый мир ощущений, вызванных точно определенными раздражениями внешнего мира. В других случаях это неясные, неопределенные потоки ощущений, меняющихся, ускользающих от взора. Настроения наплывают, покрывают сознание какими-то туманами, из которых, как некое откровение разума, вырастают образ и мысль. В этом, по мнению Гонкуров, и заключается специфика художественного творчества.

Духовная жизнь простых людей, более свободных в выражении своих чувств, в реакции на действие среды, легче поддается изучению. Их никто не учил мыслить и остерегаться, они живут, отдаваясь своим добрым чувствам, своему «первому движению», — об этом, вслед за Жорж Санд и Шанфлери, писал и Эдмон Гонкур. Но после необычайного успеха Золя, изображавшего с нарочитой, пугающей грубостью правду обездоленных, замученных трудом и нищетой классов, Гонкур хотел направить литературу на изучение «изящных сфер», в которых он сам вращался с нескрываемым удовольствием, — богатых парижских салонов, купающихся в роскоши дам и бездельных молодых людей: «Женщина и мужчина из народа, ближе стоящие к природе и дикости, — создания простые и несложные, между тем как яркая оригинальность светской парижанки и парижанина, людей чрезмерной цивилизации, заключается в оттенках, полутонах, неуловимых мелких деталях, постигнуть которые можно только после многих лет изучения. Жилище рабочего или работницы наблюдатель поймет за одно посещение; но чтобы уловить душу парижского салона, нужно протереть до дыр шелк его кресел и подслушать исповедь его палисандрового дерева и позолоты». И тем не менее этот хорошо знакомый мир казался ему фальшивым, рациональным и если не диким, то неестественным, раздавленным традициями и предрассудками.