Флобер

Когда четырнадцатилетний Гюстав Флобер стал писать свои первые сочинения, он был целиком во власти «неистовой» школы. То была середина 30-х годов. «Мое поколение было великолепно своей экстравагантностью», — вспоминал он. Его сверстники жаждали приключений в горах Калабрии и любви высокопоставленных дам, ломали скамьи в церкви, носили в кармане кинжалы, как Антони, герой драмы А. Дюма, кто-то ходил в красной якобинской шапке, кто-то сочинил «Апологию Робеспьера». Один мальчик застрелился из пистолета, другой повесился на галстуке. «Мы были красными романтиками, — писал Флобер Жорж Санд, — нелепыми в полном смысле слова». В полудетских повестях Флобера можно найти весь репертуар настроений и мнений, характерных для «неистовой» литературы.

К концу 30-х и началу 40-х годов вместе со спадом республиканских волнений период бунтарства в творчестве Флобера заканчивается и начинается период романтической «мечты». Под влиянием распространявшегося во французской литературе «личного» романа, образцом которого были «Рене» Шатобриана, «Оберман» Сенанкура и «Сладострастие» Сент-Бёва, Флобер пишет «Записки безумца» (1838) и «Ноябрь» (1841) — оба по личным воспоминаниям. Герои этих повестей страдают от любви, ненавидят окружающий их мир и погружаются в мечту, .которая приводит их к гибели.

Неистовство Флобера, так же как и неистовство Жорж Санд, Бальзака, Петрюса Бореля, имело в своей основе индивидуализм, противопоставление себя другим. Флобер, так же как Жорж Санд, должен был излечиться от этого мучительного и мрачного состояния. Это произошло в начало 40-х годов, когда он стал писать свое первое «Воспитание чувства».

Два героя, два друга: Анри, преуспевший в любви и в жизни, и Жюль, огорченный любимой женщиной и презревший житейскую карьеру. Анри, развращенный и погубленный успехом, стал продажным журналистом.

Жюль, побитый жизнью, обрел свое счастье в искусстве. Роман показывал два возможных «воспитания»: одно можно было бы назвать развращением, другое — прозрением. 0:пыт убеждает Жюля в том, что наслаждения чувств приводят к беде. Счастье доступно лишь мудрецам и художникам. Искусство — не мечта и не иллюзия, это реальность и устойчивое благо.

Мечты и труды Жюля имеют для Флобера программный смысл. Высокие радости художника и мыслителя являются спасением от бедствий жизни и оправданием человеческого существования. Жюль подробно и восторженно излагает философию, прямо противоположную байронизму. Он пантеист, и его учителями оказываются Гёте и Спиноза. В эпоху «министерских кризисов», ничего не менявших ни в политике, ни в системе мысли, Флобер искал выход из бесполезного бунтарства и меланхолии в мудром спокойствии природы, в вечной неизменности ее превращений. В природе и заключаются закономерности, которые предшествующие поколения искали в истории и обществе. На место философии истории после краткого торжества хаоса и универсального отрицания пришли естественные науки. Неистовство Флобера было словно антрактом между двумя закономерностями: философско-исторической и натурфилософской.

Пантеизм в его спинозистской форме определил мировоззрение Флобера, его эстетику и творчество. На смену трагическому дуализму пришел успокаивающий монизм; вместо хаоса непостижимых и враждебных сил утвердился математически незыблемый порядок; личность, противопоставлявшая свое одиночество миру, оказалась лишь его ничтожной частицей и ощутила свое единство с целым; чувство, казавшееся высшей душевной способностью, уступило место познанию, а искусство из «выражения» превратилось в «творчество».

Однако пантеизм почти не устранил настроений, внушенных прежним универсальным отрицанием, но позволил утвердить это отрицание на философской основе, дал логическое разрешение отчаянию и тем самым снял его: ведь зло, царящее вокруг, — неизбежность, но именно поэтому от него есть спасение — в познании и творчестве. В пантеизме получили оправдание и общественная позиция Флобера, и его художественные наклонности, и его уход в искусство. Вот почему весь этот процесс перестройки мировоззрения прошел так быстро и сопровождался острой радостью и некоторым успокоением.

«Психологический метод» Кузена предполагал, что мир подобен человеку и потому мир можно познать при помощи самонаблюдения. Содержание сознания есть содержание мира, только в более сжатом, очищенном, идейно оформленном виде. Это был антропоцентризм, который Флоберу, очутившемуся перед непостижимым хаосом действительности, казался смехотворным и ребяческим. Это был монизм, который .не мог устоять перед пессимистическим дуализмом 30-х годов. «Мир не для человека» — эта мысль торжествовала и в спинозистском пантеизме, но поручала в нем новую и даже оптимистическую интерпретацию.

Человек исчез из мироздания как «царь природы», как цель и достижение. Существует лишь естественная причинность, лишь математическая предопределенность атрибута протяжения и атрибута мысли, — и, очевидно, многих других атрибутов, постичь которые человек не в состоянии из-за неадекватности форм познания предмету познания.

Та же причинность господствует и в мире общественном: здесь то же отсутствие телеологии и свободы, отсутствие антропоморфных начал.

При отсутствии цели есть движение и даже изменение. В этом движении есть нечто постоянное и нечто преходящее — вещи бесконечные и пребывающие всегда, и вещи конечные, возникающие и исчезающие. Если говорить языком Спинозы, то первое — это сущность, второе — существование. Это, конечно, трансформированное платоновское учение об идеях и их отражении в мире вещей.

Идеи для Флобера — это система естественных закономерностей, не зависящая от вечно меняющихся событий и мнений. Идея противостоит эмпирической реальности, она даже отрицает ее. Флобер презирает реальность и изменение и пытается жить в идее и познании. Устраняя свободу воли в действии, он допускает ее в познании, противопоставленном действию.

Воздержание от деятельности согласуется с общественной позицией Флобера и в известном смысле определяется ею. Если каждое изменение предопределено неизменными законами, то любое вмешательство в политическую жизнь бесполезно и потому для мудреца даже оскорбительно. «Какое значение имеет действие? — говорит Логика Антонию в первом «Искушении» (1848). — Оно всегда стремится к какой-нибудь цели, возникает из какой-нибудь потребности, определяется материей, в которой оно происходит. Хорошее сегодня, дурное завтра и всегда одинаковое, независимо от того, восхваляют ли его или порицают, разве оно заключает в себе какую-нибудь природную ценность?.. Нет, оно происходит от зла, его создал Дьявол, оно принадлежит царству плоти, силы и случая». И независимо от того, в какой мере логичны эти рассуждения Логики, они прекрасно характеризуют взгляды Флобера.

Действие — вне власти того, кто действует, а потому радеть о нашем социальном будущем, по мнению Флобера, так же нелепо, как сожалеть о там, что ты не бог.

Постижение вечных идей, законов, которые являются «неподвижной геометрией», -осуществляется научным знанием, но также и интуицией. Художественное познание включает познание научное и интуитивное и потому является высшим доступным для человека постижением реальности.

Развития, следовательно, не существует, все остается таким, каким было, и смена событий и веков — только иллюзия. Иногда эта «иллюзия» овладевала Флобером, как это было, например, во время Февральской революции, потому что он и, несмотря на свои скептицизм и. неверие в действие, вдруг стал надеяться на нечто лучшее, на некое реальное изменение. Но «политическое состояние страны, — пишет Флобер, — подтвердило мои старые априорные взгляды на двуногое бесперое животное, которое я считаю вместе индюшкой и коршуном». Это было написано через два года после декабрьского переворота 1851 года.

Эти философские взгляды не всегда определяли его поведение. Каждый раз, как происходила с Францией какая-нибудь катастрофа, он терял спокойствие, что-то хотел предпринять и действовать и, выстрадав всю свою боль, снова возвращался к той же идее неподвижности и неизменности.

Так он приходил к теории «искусства для искусства». Вспоминая «органические» и «критические» эпохи Сен-Симона или философско-исторические построения Гегеля, он утверждал, что в XIX в. произошел разрыв между личностью и массами, что массы перестали чувствовать искусство и оно оказалось уделом немногих избранных.

Трагическое чувство оторванности от народа было характерно для многих крупнейших писателей эпохи и выбывало следствия, вредные для общества и для литературы. Его нетрудно объяснить обстоятельствами — кругом потребителей, интересами заказчика, задачами правительства. Для Флобера эта теория была средством самообороны от мещанских вкусов и критики. Художественное творчество должно быть наслаждением и подвигом одновременно, познанием мира и освобождением от личных интересов и пристрастий.

И все же проблемы, которые Флобер разрешал во всех своих произведениях, были остроактуальны для его современности и подсказаны нуждами дня.