Серж Муре

Серж Муре — тип прямо противоположный. Он находится в состоянии тяжелой внутренней борьбы, находясь между природой и средой, в которую поставило его общество. Законы наследственности, также являющиеся наследием некоей древней среды, создают предрасположение для того, чтобы внушения церкви восторжествовала над инстинктами и соблазнами. Эта борьба никогда не кончится, и аскеза требует постоянных усилий, приводящих к исступлению и духовной смерти.

Все сомневающиеся, ищущие, колеблющиеся герои Золя в той или иной форме переживают эту борьбу между средой и природой или между воздействиями двух сред: дурной и хорошей, социальной, неблагоприятной для человека, и природной, благоприятствующей его естественному развитию.

Но как бы ни повернулась психология и судьба человека, — превратится ли он в аскета-священника или в убийцу и разбойника, — Золя не видел в натуральном человеке ничего принципиально звериного. Физиология никогда не была для него ни пороком, ни гнусностью, но законом психической жизни, а натуралистический метод не был средством разоблачения человека вообще. Напротив: Золя защищал физиологию от религии и спиритуализма. Более того, физиология, как всякий естественный процесс, обладает разумом, которого часто лишено сознание, — она разумна тогда, когда не подвергается гибельным влиянием «дурной» среды, когда она не развращена бедами современной цивилизации. Понятие среды у Золя необычайно сложно, сложнее, чем в сочинениях Тэна, и здесь он является новатором не только в истории социологических наук, но и в художественном творчестве.

Среда неисчерпаема. Сандоз мечтает написать книгу, в которой были бы описаны «вещи, звери, люди, весь огромный ковчег и не в том порядке, в каком он расположен в руководствах по философии, в глупой иерархии, которой баюкает себя наша гордость, но в широком потоке мировой жизни; мир, в котором мы — только случайность, в котором бродячая собака и даже придорожный камень дополняют и объясняют нас; словом, великий универсум, без высшего и низшего, без грязи и чистоты, но такой, каким он живет».

Но универсум влияет на человека не всем своим содержанием, и понятие среды требует дифференциации. Побуждаемый задачей искусства и собственного творчества, Золя производит анализ среды, ее природы и функций с точностью и глубиной художника-исследователя.

Прежде всего, традиционное понятие среды как «климата», связанное еще с учением древнегреческого врача Гиппократа. Начиная с XVI в., теория климата символизировала материалистическую тенденцию в антропологии и истории культуры, и Тэн, применив ее в своей «Философии искусства», не скрывал ее древнего происхождения. В «Проступке аббата Муре» среда в форме природы выступает особенно отчетливо. Серж Муре перерождается в чудесном саду, который возвращает ему вместе с физическим здоровьем и нравственное.

Но здесь природа воздействует особым образом. Сквозь «научную» и «экспериментальную» методологию Тэна и его предшественников пробивается пантеистическая идея психологического единства всего органического мира. Одни и те же законы определяют природу и человека, и потому воздействие природы на человека может превратиться в прямое поучение. Природа подает пример человеку, сбитому с пути человеческими измышлениями, ложной цивилизацией, и пример этот, не достигая сознания, воспринимается подсознательными психическими центрами.

Дерево, под которым аббат совершает свой «проступок», не только символ. Это подлинный наставник, и сад по-настоящему втягивает двух молодых людей в свою стихийную жизнь. Он торжествует над ними через подсознательные ощущения, т. е. по терминологии Золя, «физиологически». Здесь-то и играют роль «ароматы», «испарения» и «теплые дыхания», которых Золя не нашел в «Красном и черном».

Человек — это частица природы, он ей не противопоставлен, но включен в нее. Не только физической, но и психической жизнью он связан с природой и подчинен ее закономерностям. «Трава живет!» — восклицает аббат Муре, возвращающийся к законам естественной жизни и вместе с тем к единству с природой. Он изумлен этой идеей и счастлив ею. В «Ракушках господина Шабра» роль дерева аббата Муре играет море, и его воздействием определено поведение Эстеллы.

Иначе функционирует среда, когда она понята как быт. Быт — это первое, что формирует сознание. Пища, воздух, квартира, одежда, скученность, обеспеченность, праздность и труд действуют на героев Золя с полной отчетливостью. Тот, кто торгует на рынке, и тот, кто в шахтах добывает уголь, уже самым процессом своего труда предрасположены к различному восприятию мира. Иногда условия труда замыкают человека в его квартире и семье, в других случаях они сталкивают его с большим коллективом таких же, как и он, тружеников, связанных общими интересами. Горняк Маё в «Жерминале» и банкир Саккар в «Деньгах» работают вместе с людьми, но отношения между ними и людьми прямо противоположны. Интересы Маё связывают его с другими рабочими, интересы Саккара противопоставляют его другим биржевикам.

Крестьяне на своем клочке земли должны копить, округлять участок, добывать хлеб дешевле и продавать его дороже. Инстинкты собственника властвуют над ними безраздельно и доводят до умопомрачения. Приблизительно то же самое происходит с хозяевами рынка. Это «личная выгода» в самом чистом ее виде. Горняки ощущают свой интерес иначе. Совместный труд в шахтах, одинаковые условия жизни, начиная от общего рынка и общих магазинов и кончая одинаковой заработной платой, заставляют их наконец понять возможные формы борьбы с предпринимателями, — коллективные, так же как формы труда.

Если крестьянин или мелкий торговец заключен, как устрица в раковину, в свой маленький эгоизм и не может из него выйти, чтобы не потерять возможности жить, то рабочий огромного предприятия должен ощутить себя как коллективное существо, чтобы не умереть с голоду и сохранить право на жизнь.

Золя увидел разницу между бедняком деревни или бедствующим торговцем, с одной стороны, и рабочим — с другой. В этом ему помогла большая социалистическая

литература, которой он интересовался постоянно, так же как всеми проблемами общественной жизни.

Он понял, что никакие организованные действия невозможны среди крестьян, которые либо будут умирать поодиночке, либо пойдут на ближайший завод. Он понял также, что организованные политические акции неизбежны среди рабочих. Терпя экономические катастрофы, крестьянин будет держаться за свое хозяйство и тем усугублять общественную язву. Рабочий естественно и закономерно будет взрывать эксплуатирующий его общественный строй. Эти взгляды получили свое выражение в «Земле» и в «Жерминале».

Зол я считал, что путем забастовок и восстаний рабочие не добьются удовлетворения самых элементарных своих нужд, что только пропаганда социалистических идей и разумное рабочее законодательство приведут к некоей общественной справедливости. С этим убеждением не расставался до конца жизни.

В «Чреве Парижа», в «Деньгах», в «Жерминале» Золя показал формирование социалистического сознания, идущего мыслью «к бесклассовому обществу. В «Чреве Парижа» борьба между толстыми и тощими убеждает Флорана в том, что когда-нибудь эта борьба прекратится. Эта мысль приходит ему в голову потому, что он вышел из революции. В «Деньгах» зрелище биржевого разбоя внушает ту же мысль «мечтателю» и «теоретику» Сигизмунду Бушу. В «Жерминале» Этьен Лантье уходит с завода, чтобы мирным путем, при помощи убеждения торопить пришествие нового общества. В «Дамском счастье» разорение десятков мелких торговцев и организация огромного предприятия позволяет Денизе Бодю создать нечто вроде кооператива, который, как и кооператив в '«Черном городе» или в «Грехе господина Антуана» Жорж Санд, откроет новую страницу в истории человечества.

По мнению Золя, эта новая страница потребует многих жертв, хотя откроет ее не насилие, а согласие.

Как видим, функции сред и характер их воздействия чрезвычайно разнообразны. От сбыта и обстановки среда возвышается в более общую и идеологическую область. Она срастается с человеком, но в то же время толкает его на размышления, определяет характеры, но вместе с тем и идеологию, вызывает сопротивление не только индивидуальное, но и классовое, и ее изучение превращается в глубокое и воинствующее изучение общества.

Часто изображение среды у Золя утрачивает свою спокойную описательную точность, среда оживает, живет своей собственной чудесной и многозначительной жизнью. Цветы и растения в Параду живут и мыслят, совершают свой жизненный процесс почти как сознательные существа.

Оживает паровоз в «Человеке-звере», колбасы в лавке Лизы Кеню, снедь и самый рынок в «Чреве Парижа» кажутся живыми существами с их особой глухой, чудовищной жизнью. «Великий универсум», в котором бродячая собака и придорожный камень дополняют и объясняют нас, раскинулся в романах Золя во всю свою широту. Камни и деревья становятся средой, если они оказывают на героев свое действие. Тогда они оживают, становятся антропоморфными, между вещами и людьми протягиваются нити симпатии. Паровоз, не оживленный воображением машиниста и кочегара не стал бы средой, цветы и деревья, которые ничего не говорят человеку, не окажут на него влияния, и только глухие, почти подсознательные ассоциации определяют действенность колбас в «Чреве Парижа» и знаменитого жареного гуся в «Западне».

Эти предметы идут сквозь весь роман, уже оторвавшись от восприятия окружающих. Оказывая свое действие на героев, принимая от них свой смысл, они становятся символом. Паровоз Лизон воплощает безумие всей Франции и влечет ее к катастрофе.

Вход в шахту оказывается жерлом ненасытного чудовища, двери из палисандрового дерева, хранящие за собой «целые бездны порядочности», внушают благоговейный трепет прохожим и символизируют гниение всей социальной группы. Здание биржи в «Деньгах», здание рынка в «Чреве Парижа», черная земля, предмет всеобщих вожделений, в «Земле», кабак в «Западне» играют такую же символическую роль. Романы все больше наполняются символами, символическими образами, повторяющимися, как рефрены, десятки раз. В «Четвероевангелии» рефрены заполняют целые страницы, настойчиво вбивая в сознание читателя одну и ту же идею.