Гонкуры

Братья Гонкуры, Эдмон (1822—11896) и Жюль (1830—1870), не входили ни в какие литературные группировки. Оли хотели оставаться «свободными», «единственными» и «неповторимыми», хотя при всей своей неповторимости они, так же как все другие, жили в противоречивом единстве своей эпохи. Это была черта времени. Каждый писатель хотел сохранить свое собственное лицо и отделиться от других, даже если эти другие были его единомышленниками. И все они были огорчены, но вместе и утешены иллюзией своего плачевного и «героического» одиночества.

С некоторой завистью и с сознанием своего превосходства Гонкуры говорили о времени (романтизма, когда художники шли под одним знаменем, жили общими победами и страстями, часто под одной крышей, «в вооруженном и отважном единстве» («Шарль Демайи», 1860), и братья удивлялись тому, что не могут выйти из своего одиночества и что у них нет последователей и прозелитов.

Первый их роман под названием «В 18... году» появился в декабре 1851 г., в день государственного переворота Луи Бонапарта. Переворот они восприняли как очередную насмешку судьбы, потому что он помешал распродаже их романа.

Произведение это принципиально равнодушно к политике и полно «неистовства», традиции которого были живы и во время Второй империи. Все современные «иллюзии» и «утопии» проходят сквозь сознание героя, в спорах собеседников, и все отбрасываются как ложь и ветошь старого мира. Совершенствование человечества? Общество остается таким же, как во времена первого человека. Люди по природе своей жестоки — взгляните на ребенка, и вы убедитесь в этом. Несчастье — всеобщий закон, и «может быть, умирающий от голода не менее счастлив, чем министр-миллионер».

Герой романа любил двух женщин; узнав, что одна— шпионка, а другая — натурщица, герой кончает «самоубийством» — так и называется последняя глава. Но самоубийство — только в отказе от мысли и творчества и в изучении бессмысленных наук.

Причины этого пессимизма — неудачи революций, торжество несправедливости, результат всех катастроф, постигавших Францию в течение полувека. Революция? Через головы глупцов, превратившихся в трупы, ловкачи передают один другому портфели. «Так вот что вы называете революциями?»

Гонкуры переживали Февральскую революцию приблизительно так же, как Флобер: герою «Шарля Демайи» «политические идеи 1848 года возвратили прежнее оживление и молодость. Когда эти идеи были убиты, им еще сильнее овладели скука, апатия, умственная пустота и отсутствие стремления».

Спасение от такого состояния духа можно найти в искусстве.

Искусство должно изображать современность — она более правдива, потому что, по мнению авторов, больше, чем какая-либо другая эпоха, обнажает бессмыслицу жизни. В этой бессмыслице, считают они, и заключается истина, а вместе с тем и драма, так как истина по существу своему драматична. Только современность в обнаженности своих язв, в крушении своих иллюзий составляет достойный предмет искусства, такого же изъязвленного и отчаявшегося.

Гонкуры продолжают борьбу с ложью «идеала», с классицизмом. Благоразумная, уравновешенная и здоровая античность, какой увидел ее Винкельман и объяснил Гегель, приводит их в ярость. Это борьба с оптимизмом, а потому и с морализирующим искусством. «В чем заключается мораль искусства?» — спрашивает один из героев первого романа. «В том, чтобы быть прекрасным, кретин!» — отвечает ему кто-то, облеченный доверием авторов. Так Гонкуры приходят к теории «чистого искусства», которое должно быть таким же безнадежным, как жизнь.

Авторы сами указывают на свои связи с «неистовой» школой 30-х годов и в предисловии ко второму изданию романа ссылаются на Жюля Жанена и Теофиля Готье. Вместе с тем они рассматривают свою первую книгу как «интересный зародыш последовавших за нею романов». Но, восхищаясь современностью, они вдруг на долгие годы вернулись назад, к XVIII в., которому посвятили два десятка книг.

Гонкуры обратились к истории не для того, чтобы найти в ней законы развития. Историческим законом была для них, так же как для «неистовых» и для Флобера, вечная статика. В пределах неизменного резвится случай, но фантастические узоры, которые он вышивает по заранее данной канве, интересны только реакцией на них человеческого сознания, которая может быть понята лишь в сумме обстоятельств, в пейзаже эпохи.

Пейзаж этот не похож на те, что открывались историкам 20-ix годов. Большие исторические события не привлекают Гонкуров, потому что события — это поверхность жизни, ее случайность. Подлинная ее сущность — в тайне ощущения, не очень связанного с судьбами страны. Нравы интересуют их больше событий.

Когда-то, в романах Вальтера Скотта и его школы, нравы создавались структурой общества, его «необходимостями» и в свою очередь объясняли исторический процесс и ритм эпохи. Гонкуры понимают нравы иначе, вне исторических перспектив и моральных оценок. У Гонкуров нравы объясняют не столько эпоху, сколько индивидуальность с ее особым, личным переживанием мира.

В 20-е годы исторические романы рассматривались как дополнение к политической истории и пользовались художественным вымыслом, чтобы лучше понять причины исторического процесса. Гонкуры тоже переносят методы романа в историю, но не прибегают к вымыслу и не пишут исторических романов. Их исторический труд заключается в собирании документов и в их психологической интерпретации.

Историки времен Реставрации изучали безымянную народную массу, а романисты в исторических или вымышленных персонажах воплощали силы, этими массами двигавшие. Гонкуры интересуются только историческими лицами, и только «забытыми и пренебреженны- ми», как выразился Э. Гонкур, вспомнив книгу критика Монселе. «Мы в то время были страстно увлечены «неизданным», мы тщились, и, пожалуй, напрасно, написать историю заново, чрезмерно презирая сведения и .книги, всем известные». Их метод кажется им высоко современным, хотя им пользовался, как сами они говорят, еще Тацит: он первый стал писать «историю человека» и тем самым открыл современную эру исторической науки («Любовницы Людовика XV»).

История интимная, человеческая — больше история отдельных людей, чем общества. Это скорее история быта, порождающего особые формы нравственного волнения при встрече со всякими мелочами жизни. Отсюда и страсть к «неизданному», к анекдотам, говорящим о частных делах и интимных интересах, к предметам обихода и украшениям столетней давности. В книгах об обществе Революции и Директории Гонкуры хотят изобразить.

Францию, нравы, душу, физиономию нации, колорит вещей, жизнь и людей от 1789 до 1800 г. «Колорит вещей» и «аромат эпохи» интереснее, чем смысл процессов, создававших будущее. Какой-нибудь жилет XVIII века, перламутровый веер, старинная гравюра, автограф, нечто невесомое и невнятное больше скажут о людях прошлого, чем всем известное, изжеванное историками событие. Затаив дыхание, Гонкуры слушают этот шепот прошлого, потому что голосом истории трудно назвать приключения любовниц Людовика XV и куртизанок времен Революции.

Современность более спокойна, чем средние века, Возрождение или эпоха Революции, события ее не столь буйны. «Пришел Гамлет. Рождается психология. Анализ проникает в «пещеру» Бэкона Человек прислушивается к тому, что в нем происходит». Потому и история должна стать интимной историей людей, т. е. историей психологических деталей, изученных при помощи автографов, костюмов и вееров. Актрисы и куртизанки XVIII века привлекают Гонкуров больше, чем Вольтер и Руссо, потому что великие просветители жили больше идеями, чем ощущениями, и теснее были связаны с общим развитием века.

Около девяти лет Гонкуры вели, как им казалось, странную жизнь — «между изысканным прошлым и уродливым настоящим». Но это была только .видимость. Женщины XVIII века, которых они изучали сквозь Ретифа де ла Бретона и подобных ему писателей, быт Директории, кулисы театров в эпоху, когда куртизанки записывались в актрисы, чтобы беспрепятственно заниматься своим ремеслом, — все это едва ли могло показаться таким уж изысканным. С другой стороны,. XVIII век восхищал их своим поражающим сходством с современностью, а в современности они видели то, что казалось им, было выражено «изящным» XVIII веком. «Этот век создал наше время... Его гений продолжает свою борьбу в современном мире», — писали Гонкуры в предисловии к «Женщине XVIII века».

Гений этого века они не стали бы определять ни как гений революции, о которой они так много писали, пи как идеи Просвещения. Это скорее неудовлетворенность действительностью, противоречие между жаждой прекрасного и средой, между тонкостью переживаний и грубостью окружающего. «В мире искусства встречаются благородные души, души меланхолические, отчаявшиеся»,— пишут они в Дневнике 1858 года. В современной меланхолии и заключается изысканность XVIII века.