К современной политической «кухне» Золя относился резко отрицательно

К современной политической «кухне» Золя относился резко отрицательно. Свое презрение к политическим дельцам он выражал неоднократно, видя в них низких и бездарных карьеристов, ничего не разумеющих в нуждах страны и потребностях времени, в природе человека и в эволюции общества. Он считал бесполезной политическую работу. Лучше быть образованным человеком, чем министром. Труд исследователя, ученого, натуралиста ведет человечество к лучшему будущему, между тем как министры, по мнению Золя, лишь вредят своей политической трескотней, отвлекая умы от практической работы и сбивая с толку граждан. Демократия, считал он, развивается независимо от политики и вопреки ей. В этих рассуждениях заключается явная недооценка политической деятельности, но никак не общественный индифферентизм.

Таким образом, в социальном процессе решающую роль играет наука, наука вообще, следовательно, ее представители и «жрецы», ученые. Республика, по мнению

Золя, должна быть республикой ученых. В этом он вполне солидарен с Тэном, политические взгляды которого он не разделял, с Ренаном, с которым резко полемизировал, с Литтре, с Летурно, с Флобером и Гонкурами. При всем своем демократизме он все же опасается подлинной демократии — ведь не все французы одинаково просвещены, а потому не всех следует допускать к управлению государством. Математическое равенство Золя принять не может. По его мнению, цивилизацией движет разум, а носителем разума является интеллигенция. Этот столь распространенный в то время взгляд объясняется политическим опытом эпохи. Стоит вспомнить плебисциты, устраивавшиеся Луи-Наполеоном в начале своей империи и в конце ее и всякий раз поддерживавшие этот режим, или буржуазные «национальные собрания», неизменно толкавшие Францию на путь реакции и дискредитировавшие самую идею парламентаризма. Золя был не в состоянии глубоко и правильно анализировать все эти события и, как многие другие, не доверяя «массам», искал выхода в аристократии ученых.

В предисловии к «Терезе Ракен» Золя формулировал свои любимые идеи: «Я избрал персонажей, отданных во власть нервов и крови, лишенных свободы воли, в каждом своем поступке увлекаемых роком своих плотских побуждений... То, что я принужден был назвать угрызениями совести, есть просто органическое расстройство, восстание нервной системы, напряженной до крайности. Душа здесь совершенно отсутствует».

Золя пытается устранить всякие психологические категории и заменить их физиологическими — угрызения совести превращаются в расстройство нервной системы, любовь — в вожделение плоти, мысль — в секрецию мозга. Однако роман полон тонких и разнообразных психологических наблюдений: здесь есть и нравственная борьба, и ужас перед содеянным, и любовь, и раскаяние, и угрызения совести — не по названию, а по существу. Следовательно, отказавшись от души, Золя не отрекается от психологии. Психика для него — производное от физиологии, или вернее, обратная ее сторона. Устраняя «душу», Золя вместе с тем уничтожает автономность сознания и рассматривает его как простую регистрацию физиологических процессов. Причины поведения он открывает в глубине подсознательного. И здесь он использует достижения и ошибки современной ему науки.

Только к середине века психика, прежде служившая объектом самых головокружительных философских спекуляций, подверглась во Франции научному исследованию. К этому времени возникает так называемая экспериментальная или «физиологическая» психология, связывавшая психику с физиологическими процессами и жизнью нервной системы.

Большую роль в изучении психологии сыграла теория эволюции. Развитие организма от одноклеточного животного до человека заставляло предполагать, что и сознание эволюционирует вместе с организмом и на различных стадиях приобретает различные формы.

Весь круг фактов и рассуждений в середине XIX в. приводил к проблеме, особенно привлекавшей внимание ученых. Эволюционная теория подсказывала, что психика не исчерпывается сознанием, так как животное, не обладая сознанием, все же обладает сложной психикой, позволяющей ему осуществлять жизненные процессы. Об этом убедительно говорили труды Дарвина. Однако еще Лейбниц в согласии со своей монадологией и теорией бесконечно малых говорил о «малых ощущениях», почти не различимых сознанием, но определяющих наши вкусы и отношение к внешнему миру. Шарль Бонне, подвергшийся влиянию Лейбница, также говорил о «малых ощущениях», делая из этих наблюдений фантастические выводы. Особенно важное значение приобрело понятие бессознательного в эволюционной «философии тождества» Фихте, Шеллинга и Гегеля. Согласно этой философии, бессознательное предшествует сознанию, которое возникает из него и постоянно обогащается из его глубин. Психология, связанная с философией тождества, хотела найти ключ к пониманию сознательной душевной жизни в области бессознательного. Здесь, утверждали психологи-философы, и происходит постоянная творческая работа, от которой зависят даже акты высококонцентрированного сознания.

С другой стороны, сознание рассматривалось как отрицание бессознательного. Оно вступает с ним в борьбу, как свобода с необходимостью, как нравственное принуждение с властью природных инстинктов. Все противоречия в поведении, бессилие выполнить должное, мучительная неудовлетворенность, — все это коренится в сознании и возникает вместе с чувством нравственной ответственности, между тем как область бессознательного не знает ни противоречий, ни борьбы, ни болезненных сомнений.

Бессознательное — это механизм стремлений, неосознанная целесообразность, которая поднявшись до сознания, оказывается разумом. Отсюда — противопоставление инстинкта и сознания. В Германии эти идеи развивает шеллингианец Карус («Психея», 1846). В некоторых наблюдениях его обнаруживаются крупицы истины, которые сыграют свою роль в дальнейшем развитии психологии.

В.противопоставлении инстинкта разуму, целесообразного и мудрого бессознательного усложненному и мучительному сознанию отражается мысль, характерная для многих философов XIX века, о неизбывном противоречии между естественными потребностями человека и формами общественной жизни, между природным инстинктом и нравственным сознанием, между естественным правом и правом гражданским. В другой философской обстановке и иначе ориентированная, эта мысль возникла и у Золя и получила в его творчестве немалое значение.

В немецкой идеалистической философии понятие бессознательного долго служило аргументом в пользу духовности мира. На этом понятии строились идеалистические системы, как, например, пессимистическая «Философия бессознательного» Эдуарда Гартмана. Сквозь все препятствия во всех философских системах, в каждом психологическом наблюдении, в трудах физиологов, материалистов, идеалистов проблема бессознательного приходила к тому состоянию, в каком она могла стать предметом опытного исследования. Все более исчезало представление о «душе», о сознании, противопоставленном материи, и возникла уверенность, что физиология нервной системы является средством психологического исследования. Спиритуалист Фортлаге («Система психологии», 1855) рассматривал сознание как продукт бессознательного стремления, которое становится доступным самонаблюдению, т. е. сознательным, в тот момент, когда встречает на своем пути препятствие. Из великого резервуара бессознательного исходит почти все содержание сознания, и туда же оно уходит как материал памяти и механизированного движения. Объясняя сознание как результат бессознательного стремления, Фортлаге приходит к выводу, что сознание может возникнуть не только в мозгу, но и в любом пункте нервной системы и организма. С гегельянской точки зрения, Шаллер («Психология», т. 1, 1860) рассматривает сознание как акт борьбы с бессознательным и этой борьбой объясняет внутренние противоречия, победу нравственного начала над инстинктом или его поражение.

В бессознательном покоятся корни сознания и хранятся плоды его трудов, память и т. д. Им.-Г. Фихте, теист, пытавшийся сочетать учение своего отца с учением Лейбница, рассматривает сознание как придаток к духу, основу которого составляет бессознательное, отрицает «производительность» сознания и предоставляет ему пассивную, регистрирующую роль. Любопытно, что в этом отношении он приходит к тому же, к чему приходил вульгарный материализм, рассматривавший сознание как «эпифеномен».

Если эпигоны философии тождества видели в бессознательном источник сознания, то от французской рационалистической философии XVIII века ведет свое происхождение мысль, что бессознательное — лишь остаток сознания: это сознательные акты, механизировавшиеся и потому уже не сознаваемые. Такого взгляда придерживается, например, Фехнер («Зенд-Авеста», 1851). Он открывает закон «порога»: слабые раздражения, не доходящие до этого порога, живут в бессознательной области и, не возбуждая ощущения, могут вызвать в организме другие процессы. В этой области постоянно пребывают «низшие души» — животные и растения. Наряду со спиритуалистическими фантазиями в сочинениях Фехнера возникает ряд научных проблем, составивших содержание экспериментальной психологии и получивших выражение в его «Элементах психофизики» (1859— 1860).