В «Искусстве XVIII века» главное место занимает Ватто

В «Искусстве XVIII века» главное место занимает Ватто. Даже в самых как будто «веселых» его произведениях есть нечто, отдающее грустью, — в этом сочетании и заключалась его прелесть: «Это Кифера Ватто. Это любовь, но любовь поэтическая, мечтающая и размышляющая, современная любовь с ее стремлениями и венчающей ее меланхолией».

Понятие современности принимает особые формы. Оно уже не обозначает времени и не определяет какую-нибудь эпоху. Современным оказывается не только Ватто, но и Дидро: «Племянник Рамо» — самая современная" книга; кажется, что она создана мозгом и пером сегодняшнего дня, писал Эдмон в 1895 г., повторяя то, что записывал Жюль в 1858 г. Современным, по их мнению, может быть автор любой эпохи, если он во всем сомневается, надо всем смеется и проявляет более или менее отчетливые признаки меланхолии. Диалоги Лукиана.. софиста эллинистической эпохи, поражают их «изумительной современностью» так же, как японские художники, затмившие в глазах -старшего брата французских мастеров XVIII века. Таким образом, история оказывается историей вечного современника, а «среды», в которых в разные времена плещется этот бессмертный меланхолик,— скорее обстановкой и условиями быта, нежели- эпохами в полном смысле этого слова.

По той же причине, при всей документальности своих, исследований, Гонкуры мыслили историю как роман — на основе документально точного сюжета они создавали особую психологию и систему причин, определяющих сюжет. Историческая работа дала Гонкурам возможность создать свою теорию романа.

«История — это роман, который происходил; роман — это история, которая могла бы произойти». Разница между наукой и искусством стирается — на пользу «науке и искусству, думают Гонкуры. «Теперь роман создается при помощи документов, рассказанных или списанных с натуры, как история создается при помощи письменных документов». Этот новый тип «научного» романа был, по мнению Гонкуров, создан Бальзаком.

Бальзак утверждал, что он историк, а не романист, и что основная его задача — писать правду, а не создавать искусство. Это не пустое фанфаронство или смешные претензии, но особая позиция по отношению к материалу и продуманная эстетическая теория. Он также говорил о документах, которые собирал для своих «исследований», причем имел в виду материал современный, почерпнутый из личных наблюдений. То же говорили «реалисты», в частности Шанфлери, затем Флобер и несколько позже — прошедший ту же школу Золя.

Словно повторяя Бальзака, в 1861 г. Гонкуры обещают создать «самые исторические романы нашего времени, романы, которые заключат в себе наибольшее количество фактов и реальной правды для нравственной истории этого века». Это с точки зрения истории. А с точки зрения искусства «идеальным является такой роман, который при помощи искусства создает самое сильное впечатление правды о человеке, какова бы она ни была».

Основой своего мировоззрения и творчества Гонкуры сделали то, что называлось пантеизмом и натурализмом, выбирая варианты этого учения в связи с собственным пониманием жизни и искусства. Они убеждены в том, что познание осуществляется при помощи ощущения и что без ощущения психическая жизнь невозможна. Они не верят в бога и в провидение, потому что слишком уж много на свете жестокостей и мошенничеств, они безразличны к загробной жизни и потому близки к материализму. «Но когда я подумаю, — записывает Жюль в , 1858 г., — что мои идеи это только столкновение ощущений, и все, что есть во мне сверхъестественного и духовного, — только ощущения, которые высекают огонь, я тотчас же становлюсь спиритуалистом». Это очевидный про- тест против вульгарно-материалистического решения- проблемы и вместе с тем преодоление сенсуализма средствами пантеизма. В этом отношении Гонкуры ближе к убежденному пантеисту Флоберу, чем к Золя, явно склонявшемуся к материализму.

Но так же как Золя и Флобер, они связывают жизнь души с жизнью тела. В 1865 г. они с нежностью говорят о Клоде Бернаре, «великом и обольстительном ученом», и то же впечатление от этого «апостола науки» записывает старший брат в 1874 г.

Поглощенные кропотливым изучением действительности, видя в этом единственное спасение от религии, от социальных утопий, от мистического восторга перед монархией, Гонкуры боялись широких обобщений. Так же как Флобер, они не хотели делать выводы из фактов, которые наблюдают и описывают. Они предпочитали позицию скептика-экспериментатора, который ставит опыт и следит за его результатами, но не восходит к причине причин.

Им кажется неправильным и неприятным желание Тэна объяснить всю историю искусства теорией расы, среды и момента. Ведь кроме этих трех понятий есть еще что-то, и, так же как Флобер, они пытались спасти от покушений Тэна драгоценное для них понятие личности.. Но борьба с теорией среды у Тэна была для них борьбой не с натурализмом, а с историей, с идеей исторической изменяемости: человек, и тем более художник, со своими особыми качествами восприятия, тонкостью ощущений и. неврозами во все времена один и тот же.

Сенсуалистический характер пантеизма Гонкуров сказался и на их отношении к природе. В начале творчества, когда они увлекались XVIII веком, чувства природы для них не существовало. Демайн был «почти нечувствителен к природе, его больше трогала картина, чем пейзаж, больше человек, чем бог». На загородной прогулке с Полем де Сен-Виктором Гонкуры почувствовали, что природа враждебна человеку. Небо, деревья, река не вызывают у них ничего, кроме мысли о смерти. Никогда они не испытывали никакого «растворения в космосе», столь характерного для пантеизма первой половины века.

Но уже в 1867 г., в «Манетт Саломон», с удивительным искусством перевоплощения они изобразили художника-пантеиста Крессана, крестьянина по происхождению, который из какой-нибудь грязной реки и жалкого ручейка «умел извлечь выражение, чувство, почти страдание». Бродячая жизнь пейзажиста, изучающего природу, вызвала у Крессана «опьянение бессознательного пантеизма». Великолепные страницы, посвященные этому художнику, все же наполнены иронией, симпатизирующей и благодушной, но свидетельствующей о тайном чувстве превосходства тех, для кого удовольствие и интерес вызывает только «физиономия женщины и речь мужчины».

Вот почему и отвлеченный, философский, гегельянский пантеизм современных ученых, который растворяет бога в одухотворенной природе и превращает его в безличную материю, Гонкурам непонятен. Слушая рассуждения Тэна, Ренана, Вертело, они думали о том, что только северяне и германцы могут мыслить такого отвлеченного бога. Для них, латинян, он существует только как личность, традиционный бог с бородой. Но и этот весьма католический бородатый бог был для них только образом, так как они были совершенно нерелигиозны.

Они не хотят отрываться от действительности, от опыта и ощущения, от единственно данного. Они напуганы рационалистическими теориями и утопиями века и, как многие другие пантеисты, видят в рационализме общественную опасность. Сенсуалистический уклон их пантеизма и здесь проявляет себя с полной отчетливостью.

Вольтер и Руссо, два величайших представителя Просвещения, раздражают Гонкуров. С их точки зрения и Вольтер, и Руссо, несмотря на их чувствительность и деизм, были рационалистами и, следовательно, строили свои теории на голом месте, не считаюсь с данными, не ищущая своей эпохи, ломая все, чем жило современное им общество, чтобы средствами одной логики и разума конструировать нечто невиданное. Это и было, по мнению Гонкуров, «безумие», которое заключается в утрате контакта с действительностью, в отрыве разума от ощущения. Пример этому можно видеть в Шарле Демайи. Другая форма безумия — мадам Жервезе, подпавшая под влияние ощущений и утратившая способность анализировать их разумом.

Рационализм, с их точки зрения, — не только односторонность познавательных способностей и, следовательно, узость информации, но и насилие над ощущением, древнейшим, самым верным средством познания. Медленные темпы животной и растительной жизни должны быть сохранены и в жизни общества, и поспешные решения трудных проблем, по мнению Гонкуров, вызывают революции, к которым они, особенно к концу жизни, относились с недоверием.

Они и вообще «не любят рационально живущих людей,, практиков, утилитаристов, чуждых бескорыстных восторгов и сочувствий, не любят женщин XVIII века, потому что у них не было «первого движения», по пословице всегда благородного, не было веры в доброе, незаинтересованное чувство — все они, за исключением двух или трех, пропитаны позитивизмом и скептицизмом. Не потому ли и жизнь стала так скучна и бесплодна, что рассудок восторжествовал над ощущением? «В событиях этого мира, — говорится в Дневнике 1860 года, — нет ничего из ряда вон выходящего. События благоразумны».