В 1834 г. в творчестве Жорж Санд намечается перелом

В 1834 г. в творчестве Жорж Санд намечается перелом, возникают новые качества, новое отношение к действительности и более четкое разрешение волновавших поколение проблем. В письме к Альфреду де Мюссе 1834 года Жорж Санд, исследуя индивидуалистическую психологию большого поэта, родственную ее собственной, приходит к конструктивным решениям. Человек не должен быть одинок и презирать людей меньших, чем он. Великие люди должны знать, в чем смысл их величия. Талант не является их собственностью — это собственность общая, и они не могут им распоряжаться по своему произволу. Так начинается преодоление индивидуализма.

Но это только первая стадия. Жорж Санд еще находится во власти «великих людей». Она выделяет их из «толпы», из числа «других». «Другие» могут принадлежать себе, потому что у них нет никаких духовных ценностей. Этими ценностями владеет «великий человек», «поэт».

Мысль о том, что «великий человек» осуществляет волю масс и в своих действиях выражает историческую необходимость, исчезла в катастрофах 30-х годов. Теперь величие обнаруживается только в отчужденности от окружающего общества, в непохожести на других. Еще в «Письмах к Марсии» Жорж Санд противопоставляла избранные натуры вульгарным, требуя от избранных того, что не могут сделать другие, неспособные ни к высшим страданиям, ни к высшим добродетелям.

Теория «великих людей» 'была последним препятствием на пути от индивидуализма и праздности к демократии и труду. Это был путь, по которому шел ее век.

«Письма путешественника» свидетельствуют о том, что самая тяжелая пора метафизического отчаяния Жорж Санд миновала. Весной 1834 г. путешественник, или, вернее, автор письма, идет по альпийским скалам, вглядывается в пейзажи, старается понять жизнь природы. Он забывает о себе. Внешний мир входит в сознание и доказывает, что он существует, что человек не одинок, и что одиночество — ошибка и ложь. Лелия, искавшая придуманного ею совершенства, ненавидела природу с ее «глупой красотой» и вечным молчанием. Путешественник 1834 года восхищен природой, ее красотой, полной смысла, разнообразием голосов и благостным отношением к человеку. Пейзажи Венеции, лукавые гондольеры, веселое общество, не думающее о невозможном, и доктор Паджелло, спутник и друг Жорж Санд, предпочитающий солнце и краски Италии фантастике и туманам Германии, — все способствовало новому ощущению жизни.

В это время Сент-Бёв, которому Жорж Санд поверяла свои душевные страдания, дал ей совет: «Выйдите за пределы самое себя». Слова эти навсегда сохранились в ее памяти. Особенную роль они сыграли в этот тяжелый и важный 1834 год, когда она начинала долгую, прошедшую много фаз борьбу за приятие мира.

Этот год был богат событиями. В апреле вспыхнуло восстание в Лионе, имевшее отклик в других городах Франции, а также в Париже. Восстания были подавлены с жестокостью, вызвавшей смятение и негодование в широких слоях общества. Весной 1835 г. начался процесс «апрельских заговорщиков», который слушался в палате пэров. Это было одно из центральных событий 30-х годов, имевшее важные следствия для общественного сознания.

Весной 1835 г. Жорж Санд познакомилась с Мишелем, который присоединил к своей фамилии название города, где он жил: «из Буржа». Пылкий республиканец, он был одним из самых видных защитников в процессе апрельских заговорщиков. Этот «Робеспьер», как его называли, пугал Жорж Санд своими крайними политическими теориями. Она боялась насильственного захвата власти, господства одной партии, террора и предпочитала оставаться в стороне от схватки.

Но вскоре она почувствовала себя солдатом. Она упрекает сенсимонистов за то, что они предпочли «евангельский» путь, путь увещания, и принимает сторону воинствующих республиканцев.

Вместе с тем исчезает противопоставление людей мысли и людей действия, с такой отчетливостью возникающее в 30-е годы. Исчезает и культ великих людей, страдающих одиночек, оторванных от простых смертных. Жорж Санд отвергает величие непонятых страданий, за которыми хочет укрыться праздность и нравственное безразличие. «Не к чему возноситься над окружающими и презирать обыденные условия жизни. Не к чему искать одиночества, бежать в пустыни и жаждать освежающих гроз. Наши жалобы — пустословие и богохульство. Что великого мы совершили, чтобы считать окружающих вас людей столь ничтожными и избегать даже следов их ног?.. Вместо того, чтобы искать вокруг себя простые души и честные умы, (мы начинаем ненавидеть род человеческий, мы становимся гордецами». «Умники» требуют восхвалений и памятников, но «народ голодает; пусть умники разрешат нам подумать о хлебе для народа, прежде чем сооружать им храмы».

В 1835 г. она предостерегает своего двенадцатилетнего сына Мориса: «Порок, которого ты должен избегать, — это слишком большая любовь к самому себе... У одних она порождает сословную гордость, у других — гордость своим богатством, и почти у всех — эгоизм. Никогда, ни в какие времена люди не были так преданы отвратительному эгоизму, как в наше время. Полвека тому назад началась яростная война между чувством справедливости и чувством жадности. Эта война далеко еще не закончена, хотя жадные все еще побеждают».

Проблема поставлена ясно, и характеристика времени достаточно точная, а вместе с тем и оптимистическая, потому что, по мнению Жорж Санд, недалеко то время, когда победит справедливость.

Теперь и вопрос самоубийства решается иначе. Еще в 1835 г. Жорж Санд сохраняла некоторую симпатию к самоубийцам и не знала, что предпочесть: добровольную смерть или «пожизненную каторгу», т. е. жизнь. Но затем все меняется: самоубийство — это тоже болезнь гордости, нежелание принять свою обычную, среднюю судьбу и неумение победить препятствия. Трагическое неистовство Жорж Санд не перешло за порог 1835 года.

В 30-е годы поэты и публицисты сравнивали свою эпоху с сумерками. Был ли это вечерний сумрак или предрассветная мгла? Этот вопрос обсуждался в «Песнях сумерек» Виктора Гюго, в философско-исторических размышлениях Баланша, в журнальных статьях и решался по-разному.

Для Жорж Санд теперь не было сомнения в том, что наступает утро. Утешая опечаленную жизнью Марсию, героиню своего незаконченного романа, она пишет символические слова: «Взгляни сквозь виноградные ветви и левкои твоего окна опускается к тебе утро. Твоя одинокая лампа борется с зарей и бледнеет; сейчас взойдет солнце».

Около этого времени Жорж Санд близко познакомилась с философией Пьера Леру. Учение Леру было типичным пантеизмом, -который в другой форме распространялся во Франции уже в 20-е годы — в немецкой философии тождества, переработанной Виктором Кузеном. Но если в 20-е годы пантеизм в его гегельянском варианте превращался в философию истории, то в 30-е он приобретал натурфилософский смысл. Это была философия демократии, противопоставленная гегельянству, спиритуализму всякого рода, и прежде всего христианской религии. Единство духа ,и материи одухотворило материю и лишило дух независимости, которая необходима была христианству. Пантеизм утверждал всеобщее равенство и оправдывал борьбу за материальные блага. Широкое оправдание всего существующего у Пьера Леру отнюдь не превращалось в фатализм и безразличие, но требовало демократического развития.

Если человек — ничто как особь и представляет собой нечто лишь как частица человечества, то страдание всего человечества или каждой отдельной его частицы является страданием всех остальных частиц. Пантеизм отрицал существование зла самого по себе, зла в природе и рассматривал его как явление дурно организованного общества, следовательно, по существу своему был оптимистичен. Учение Леру не было статично, как учение Спинозы. Мир находится в непрерывном движении и совершенствовании, говорит он, подхватывая взгляды немецкого идеализма и теории тождества. Развитие идет от камня к богу. Нравственная задача человека в том, чтобы помогать этому одухотворению материи, утверждению единства материи и духа в самом человеке. Счастье заключается не в том, чтобы подавлять человеческие страсти, а в том, чтобы направлять их к благу не только собственному, но и всеобщему.