Спор между Жорж Санд и Флобером о безличном искусстве

В споре между Жорж Санд и Флобером о безличном искусстве оба утверждали одно и то же. Оба хотели, чтобы личный интерес, личная точка зрения были изгнаны из искусства, и оба считали искусство выражением того неличного волнения, которое приходит к человеку при глубоком, «незаинтересованном», нравственно свободном постижении истины. В споре их заключалось скорее недоразумение, чем противоречие. Но, согласные в самом главном, они осуществляли один и тот же принцип по-разному. Флобер хотел не убеждать читателя и проповедовать, а только показать ему все, что нужно, и не сомневался в том, что убедит его. Жорж Санд поступала приблизительно так же, но свободнее вступала в дискуссию и не боялась, что ее голос расслышат за голосами ее героев. Положительные персонажи не были более положительными, чем то казалось допустимым Флоберу, и это было основным «расхождением между спорившими.

По отношению к персонажам «безличность» понималась как перевоплощение. Нужно было «превратиться в другого». Жорж Санд, по мнению Флобера, совершала прямо противоположный акт: она превращала другого в себя. Но как доказать это? Все зависит от того, как представляет себе писатель этого другого, что он хочет в нем .найти. Очевидно, Жорж Санд иначе смотрела на людей, чем Флобер, ждала от них совсем не того, чего ждал ее корреспондент, и потому оба они критиковали друг друга, не понимая и не желая перевоплотиться в своего собеседника.

По мысли Флобера, стать на точку зрения другого человека, жить его страхами и 'аппетитами, желать того, чего он желает, переживать его поступки, как свои, можно лишь усилием ума и воображения. На помощь писателю приходит физиология и психология, медицина, психиатрия и все науки об обществе. Личный опыт тоже важен, хотя нет надобности самому переживать то, что изображаешь в искусстве.

В душе художника живут сотни чувств и желаний, которые, не осуществляясь в действительности, с тем большей силой реализуются в воображении и помогают ему понять самые разнообразные и самые редкостные переживания. С одинаковой легкостью художник может стать Клеопатрой или императором Кохинхины, рыбаком или крестоносцем, средневековым аскетом или современным аптекарем. Мало того, неудовлетворенное желание оставляет более сильные воспоминания, более глубокие следы, обогащая воображение и увеличивая его творческие возможности.

«История и естествознание — вот две музы современной эпохи», — пишет Флобер. У этих муз нужно заимствовать «беспощадный метод, точность физических наук». Самое главное — наблюдать. Наблюдать, но не делать выводов «Писатель искажает действительность, когда хочет подвести ее к заключению... Желание во что бы то ни стало делать выводы — одна из самых пагубных и самых безумных маний человечества». Естественные науки хороши тем, что они ничего не хотят доказывать, говорил писатель. А результат этого — безграничная широта материала и просторы для мысли.

Заключения и выводы, против которых Флобер протестует, —- это все то же «личное», «человеческое», «мещанское» отношение к вещам. «Станете ли вы сердиться на копыта осла или на челюсть какого-нибудь другого животного? Покажите их, сделайте из них чучело, положите их в спирт, и все; но оценивать их — нет. Да и кто такие вы сами, ничтожные жабы?»

Явления личной и общественной жизни нужно рассматривать вне оценок, как геометрические линии, поверхности и тела. «Когда же, наконец, историю будут писать так, как нужно было бы писать роман, без любви и ненависти к кому бы то ни было из своих персонажей?» «Романист не имеет права высказывать свое мнение о чем бы то -ни было. Разве бог когда-нибудь высказывает свое мнение?»

Историки 20-х годов утверждали, что «бог высказывает свое мнение». Историческое развитие, осуществлявшееся в борьбе классов, старого с новым, справедливости с бесправием, демократии с теократией, аристократией, деспотизмом было осуждением если не бога, то провидения, исторической закономерности. Идея развития заключала в себе мнение, — иначе история превратилась бы в хаос и бессмыслицу. Флобер апеллирует к природе, а не к истории, история для него мыслима как неподвижная геометрия. Он хочет, чтобы ее изучали как линии, тела и пространства. И красоту он тоже хочет определить как «сущность», вне исторических категорий, как красоту для всех и навсегда. Это естественнонаучный или «геометрический» метод на службе древнего платонизма.

Но если сам Флобер мечтал о том, чтобы построить свою эстетику «под знаком вечности», то эта эстетика, как всякое явление культуры, носила на тебе печать создавшего ее времени.

И здесь нужно вновь возвратиться к кризису 1830 года. Как в медленном крушении революции XVIII века погибла мысль о быстром пришествии всеобщего счастья и сошел на нет просветительский рационализм, не считавшийся с историческими возможностями страны и народа, так и в наступившей после 1830 г. реакции погибла идея закономерности и развития. Желание затормозить революцию, т. е. остановить ее, определило всю политику «доктринеров», «партии сопротивления», правительства. «Золотая середина» была предана идее остановки, политической неподвижности и неизменности, под сенью которой спокойно развивались капиталы и крупнопромышленные предприятия. «Отдых, — называл оратор Реставрации мирную политику Людовика XVIII. «Остановка в грязи», — отвечал ему генерал Ламарк. Эти слова часто повторяли во время Июльской монархии с раздражением и горечью. Статика режима стала ощущаться как всемирный закон. Есть, конечно, разница между «королем божией милостью» и «королем волею народа», но эта разница кажущаяся, разница формы. По существу, ничто не изменилось, — «и не изменится никогда», напрашивалась мысль как неопровержимый вывод из всего происходящего.

Обе партии принимали эту мысль, продиктованную действительностью, одна — с удовлетворением, другая — с яростью или со спокойствием отчаяния. Неудачи восстаний, а затем бессмыслица министерских кризисов подкрепляли ощущение статики.

Революция 1848 года произвела то же впечатление, что и революция 1830 года. Первые мгновения надежды и восторга, которые пережил и Флобер, сменились годами мертвого покоя. Казалось, опять повторяется все то же: топтание в грязи, разнузданное торжество наживы... До 1848 г. и после него Флобер входил в свою безнадежность, как в башню из слоновой кости, чтобы спастись, как он говорил, от моря нечистот, бушевавшего у ее подножия.

Для Флобера было очевидно, что оргии Второй империи, славословия императору и режиму, торжество капитала и клерикалов, блеск финансового преуспеяния приведут страну к катастрофе. Во Франции бурно развивались естественные науки, строгий метод (мышления. В тишине кабинетов, в библиотеках, больницах и лабораториях происходила работа, менявшая мысль XIX века и создававшая науку, характер которой Флобер мог бы определить как тяготение к бесстрастной доказательности и несомненной точности.

Между тем в политической жизни страны все было построено на лозунгах и идеях, не имевших под собой никакого основания. Задачей политических деятелей и стоявших у власти людей было — шумом официальной пропаганды убедить население в том, что страна под руководством императора идет к процветанию и всемогуществу. Но и оппозиционные группы, казалось Флоберу, тоже ориентируются на лозунги, не подтвержденные наукой и практикой.

Демократические идеи Жорж Санд, ее надежды на народ, на справедливость, на некое утопическое согласие .всех классов в борьбе за общие идеалы казались ему ошибкой, которая может только усугубить беду. Пропаганда точных наук и беспощадного, критического анализа современности казалась ему более эффективной.

Началась война 1870 года, результаты которой потрясли даже Флобера. Ему казалось, что все, что произошло, объяснялось, прежде всего, нежеланием точно и методически мыслить, неверием в науку, жонглированием пустыми идейными штампами. «Нас победил немецкий учитель», учитель средней школы, сообщавший детям точные сведения естественнонаучного характера. Это было широко распространенное в то время убеждение. Очевидно, оно далеко не соответствовало действительности, и немецкий учитель прививал своим ученикам не только любовь к естественным наукам.

Парижскую Коммуну Флобер не понял. Ему казалось, что самая теория социализма и коммунизма представляла собой утопию, неосуществимую на практике. И, жестоко страдая от всего того, что происходило в эти страшные для Франции годы, он убеждался, что главное — не торопиться с «выводами» и ожидать «естественного» развития человечества к более благополучному и разумному состоянию.

Эстетика Флобера, так же как и его теория творчества, была полным и строгим выражением его философии действительности.

«Если мы хотим хорошо воспроизвести внешнюю реальность, она должна войти в нас так, чтобы мы закричали от боли», — писал Флобер. Он мог определить этот процесс отождествления с миром только негативно: не должно быть собственной личности, предвзятых оценок и суждений, не должно быть ни размышлений, ни остроумия: «Мы стали очень серьезными, и каким глупым кажется нам остроумие!.. Любопытный факт интересует нас больше, чем рассуждение или игривая шутка»; «Остроумие несовместимо с поэзией»; «Оно годится только для того, чтобы помешать энтузиазму и отрицать гений, вот и все».

Поднимаясь по течению Нила, где-то в верхнем Египте, Флобер видел пейзаж, навсегда сохранившийся в памяти: «...Я почувствовал, как из глубины моего существа поднимается торжественное чувство счастья, идущее навстречу этому зрелищу, и в сердце своем возблагодарил бога за то, что он дал мне способность наслаждаться всем этим; я чувствовал себя счастливым силою мысли, хотя мне казалось, что я ни о чем не думаю; все мое существо испытывало глубокое наслаждение».