Воспроизводя отражение внешнего мира в сознании наблюдателя, Флобер объясняет это впечатление

Воспроизводя отражение внешнего мира в сознании наблюдателя, Флобер объясняет это впечатление, передает его своими словами, более умными и точными, чем формы и мысли и выражения, которыми мог бы воспользоваться сам наблюдающий. Мало того, передавая внутреннюю речь своей героини, Флобер пользуется образцами и выражениями, для нее недоступными. И все же это — внутренняя речь, свободно использованная ради общего впечатления, ради точности образа и идеи, а не ради эмпирического воспроизведения факта. Это творческая свобода, которую отстаивали и оправдывали такие художники, как Стендаль и Бальзак, в полном единстве с Жорж Санд и Флобером, хотя мера и принцип этой свободы и, следовательно, «неточности» у каждого данного писателя и в каждом данном случае были иные. Так Флобер открывает для себя несобственную прямую речь и пользуется ею как средством перевоплощения и передачи мысли персонажа в наиболее адекватной, хотя и неточной форме.

Все эти вопросы в новых условиях возникали перед ним, когда он стал писать роман о совсем другой эпохе и изображать людей, о психологии которых мог только догадываться на основании исторических и естественнонаучных данных. «Саламбо» стала романом историческим по материалу и, как полагал сам Флобер, естественнонаучным по методу. 

«Саламбо» была создана не на главной магистрали развития романа. В то время история разошлась с художественной литературой. Культурно-исторические сценки в стихотворениях Леконта де Лиля, «Роман Мумии» Теофиля Готье, некоторые другие малоизвестные опыты в этом жанре не привлекали к себе большого внимания и «казались поделками прикладного искусства, больше украшениями «в историческом стиле», чем большими событиями проблемного характера. Литература развивалась на материале современности.

Проработав над «Саламбо» пять лет, Флобер не избавился от своего отвращения к «господам и дамам» и тотчас же после выхода в свет своего исторического романа взялся за роман из современной жизни.

«Воспитание чувств» больше, чем какой-либо другой роман Флобера, пришелся по вкусу приверженцам биографического метода. Каждый персонаж, начиная с главного героя, подвергался обследованию с этой точки зрения. Оказалось, что это рассказ о самом себе, о своих близких знакомых, мертвых и живых, любимых и ненавистных. Кроме этих воспоминаний, в романе не осталось ничего, никакой мысли, никаких проблем. Между тем сам Флобер говорил, что он хотел изобразить свое поколение, т. е. тех, кто делал Февральскую революцию и проиграл ее, кто потворствовал реакции или примирился с нею, кто видел утверждение Второй империи с огорчением и равнодушием и своим непониманием, нежеланием действовать и неверием в действие, своей неспособностью научно мыслить вызвал катастрофу 1870 года.

Основной грех современности, полагал Флобер, — отвращение к мысли и непонимание ее законов. Люди не привыкли и не хотят мыслить. Они больше доверяют «сердцу», «первому движению». Так легче жить: ни «сердце», ни «первое движение» не требуют никаких усилий, им нужно только поддаться. Люди верят в то, чего желают. Они дурманят себя словами, которые вызывают приятное волнение и льстят самолюбию, но не заключают в себе никакого реального смысла. Люди отданы во власть слов, которыми пользуются политические проходимцы ради самых реакционных и преступных целей.

Все события последнего двадцатилетия «свидетельствовали, по мнению Флобера, о нежелании научно мыслить и о полном торжестве «личного» начала.

Это проявляется во всех областях знания, и творчества. Доверие к чувству и отказ от разума сказались одинаково разрушительно в эстетике Мюссе и Ламартина и их слезливого «охвостья», в возрождении самых грубых форм католицизма, в фантастических измышлениях эклектизма, давно вступившего на путь реакции.

Флобер видит в этом результат принципиального нежелания подчиниться объективным закономерностям, принимать решения не по минутным влечениям «сердца», а в связи с неизменными законами природы. Это также страх перед суровой истиной и, как средство опасения от нее, бегство в утопию. Это все то же «ячество» и мещанское самолюбование, обнаруживающееся в самом примитивном шовинизме.

Индивидуализм, который культивируют поэты в своей поэзии, в практической жизни оказывается свирепым, беспощадным эгоизмом. «Мещанство» приводит людей к обожествлению своего личного интереса, заслоняющего более широкие горизонты интереса общественного. Выгода сегодняшнего дня ослепляет людей и скрывает от них проблему завтрашнего. Флобер рассматривает страсть к чистогану как мещанскую ограниченность, как недостаток научности. В сутолоке мнений, одинаково нелепых, потому что они не подчинены закону, в фанатизме личного интереса заключается, по мысли Флобера, причина всех социальных преступлений, совершенных буржуазией во время Февральской революции. Вся Франция больна индивидуализмом, который есть глупость и мещанство, а единственное возможное спасение — выход за пределы своего интереса в область научного познания, которое создаст право, справедливость и новую культуру. Объективное, безличное, научное искусство также должно сыграть в этом свою, и немалую, роль.

В таком свете возвращение к 40-м и началу 50-х годов приобретало философско-исторический смысл. Стоит лишь присмотреться к панораме революции, вдуматься в судьбы действующих лиц, вслушаться в их разговоры, которых в этом романе больше, чем в предыдущих, что бы вскрыть мысль, лежащую в глубине романа и определяющую каждую его молекулу. Разнообразнейшие типы, стоящие на разных ступенях общественной лестницы и умственного развития, представляют с поражающей и страшной конкретностью панораму эпохи.

Делорье, фальшивый друг детства Фредерика, меняет свои убеждения, как только к этому — побуждает выгода. И всякий раз он искренне верит тому,- что говорит. Это не продажность, это естественный, хотя и отвратительный, «личный интерес». Он формирует мнения, перестраивает психику, заставляет совершать поступки, которые в другой ситуации самому Делорье показались бы вкусными. Путь, который проделал Делорье, это путь Февральской революции, путь «выгод», которые обещает каждая ее фаза, проходящая перед нашими глазами. Делорье восхваляет революцию и якобинцев, Демулена, потому что сам хотел бы быть им и потому что обстоятельства 1848 года кажутся ему аналогичными обстоятельствам 1789. Потом он жаждет «научной» политики, понимая ее как политику беспринципную, при которой можно менять свое поведение в зависимости от обстоятельств. Делорье и дальше пойдет по течению, руководствуясь личной выгодой, но сознавая свои взгляды как объективное понимание общественных надобностей.

Художник Пеллерен ненавидит власть, потому что его произведения не принимают на выставку. Юсонне ненавидит актеров, потому что его пьеса была отвергнута театральным комитетом. Более откровенно проявляется личный и классовый интерес в салоне «либерального» банкира. Посетители защищают собственность, оказавшуюся в явной опасности, ссылкой на ее «естественную» необходимость, органическую для каждого живого существа. «Лев, если бы смог заговорить, объявил бы себя собственником», — утверждает один из персонажей, повторяя довольно популярную в то время фразу. Букет глупостей, вызванных испугом мещан и собственников, подобран с мастерством и убедительностью, которая свидетельствует о глубоком знакомстве с современными социальными науками и об изумительной не только бытовой, но и научной наблюдательности. Лучше, чем кто-либо другой из современных ему писателей, Флобер обнажил заинтересованность самых как будто возвышенных и объективных мнений, классовую природу идеологии. В этом помог ему все тот же пантеизм, идея единства духа и тела, предполагающая зависимость самых «идеальных» взглядов от нужд тела и материальных расчетов.

Во времена острых общественных столкновений, по мнению Флобера, искажение действительности в классовом сознании становится особенно сильным. Так считал и Вальтер Скотт, строивший многие свои романы на этом «законе»: чем ожесточеннее классовая борьба, тем полнее торжество «чувства» и тем больше парализуется «понимание». Так в наиболее ответственные моменты своей жизни общество приходит к наиболее абсурдным решениям: крушением Февральской революции Флобер объясняет несчастья, терзающие современную Францию. После страхов, испытанных мещанами в 1848 г., пишет он, «даже умные люди на всю жизнь остались идиотами».

Фредерик Моро не мечтает о деньгах, тратит их легко и глупо, а о карьере думает от случая к случаю, интересуясь больше всего любовью. Но он — жертва той же болезни: неспособности анализировать идеи и мыслить самостоятельно. Он мыслит штампами, модными, общепринятыми представлениями, не задумываясь о том, насколько они соответствуют действительности. Его мечты так же банальны, как мечты мадам Бовари. Ум его ленив, потому «что отравлен всеми нелепостями эпохи. Он тоже заключен в круг своей личности и своего эгоизма и не может выйти за пределы своего интереса.

Фредерик, несомненно, персонаж разоблачительный. И все же он внушает к себе симпатию, потому что он не только носитель современного абсурда, но и жертва его. Но главное — то, что у него есть некое нравственное, незаинтересованное и в данном случае свободное от эгоизма чувство, неудачная любовь, которая проходит неизменной сквозь все измены, разлуки и житейские катастрофы.

Это делает его исключением среди толпы разнообразных, но понятных и весьма обыденных персонажей. В сущности, это все тот же неудовлетворенный и, с точки зрения Флобера, в высшей степени современный тип. Фредерик ищет то, что ему не может дать действительность. Это те же поиски идеала, принимающего самые различные формы, начиная от художественного творчества, живописи, литературы и кончая женщинами и карьерой. Любовь его к мадам Арну — это синяя .птица, никогда не дающаяся в руки ищущему.

Фредерик совершает ту же ошибку, что и мадам Бовари: он ищет счастье в наслаждении чувств. Поэтому он не понимает ни искусства, ни действительности, и судьба его та же, что и судьба Эммы, — за исключением только самоубийства. Это «личное» и заинтересованное отношение к миру и к вещам.

Задумав изобразить в своем романе современную Францию во всех ее разрезах, Флобер должен был вспомнить о Бальзаке. Он мог пользоваться «Человеческой комедией» как источником сведений об описываемой эпохе, об интересах, волновавших людей, об их образе жизни.